Поэтому, когда некая дама вознамерилась сорвать кое-как вцепившийся в известняк тропинки одинокий лиловый анемон, Оля сначала очень вежливо попросила: "Не надо, пожалуйста". Но в тётю зачем-то вселился дух противоречия, она расшалилась, принялась Олю дразнить: "Нет, сорву, нет, сорву!" Почему так важно было спасти этот анемон, Оля не знала, но умолять сохранить цветок принялась во весь голос: "Пожалуйста! Ну он же живой! Он же из легенды!" На колени чуть не упала, обнимала тётю, тянула к себе и очень-очень просила...
У вас на глазах когда-нибудь убивали кого-то? Ну и слава Богу, если нет. Потому что видишь не одну смерть - убийца умирает тоже. Только, он о том не знает ещё, хотя уже мёртв. Поэтому Оля, лишь только цветок оказался в руках у той женщины, онемела. А потом просто перестала ей отвечать. Та испуганно обращалась к ней, звала - девочка молчала. На встревоженные вопросы мамы, не видевшей, что произошло, так же молча уткнулась той в тёплый и мягкий живот, хоть немного согревшись - уж очень сильный холод шёл от мёртвой женщины с мёртвым цветком в руках.
А кто-то очень-очень древний шепнул тогда Оле откуда-то, что она права. Горькое чувство. Особенно, когда приходится быть правой с родным человеком. Ольга однажды задумалась - а Богу-то каково? Не кого-нибудь же наказывает - детей. Да ещё как... только и спасается, наверное, знанием, что всё - ради них.
С бабушками жилось необычно - у мамы с папой другой уклад. Плюс школа, в которую по-настоящему, по сути, только сейчас пошла - три месяца до отъезда на Кипр в первом классе почти не в счёт. Форма, октябрятская звёздочка да память о нескольких лицах - вот и всё, с чем она вернулась в свой несвой класс.
И только начала там обживаться, только папина мама нашла милейшую Ревекку Соломоновну для занятий английским языком, а стильную Элеонору Александровну для уроков фортепиано, как грянуло воспаление лёгких. Два месяца взаперти - почти привычно! Книги, пластинки, беседы с бабушками... с маминой-то мамой, похожей на каравай ржаного хлеба и пахнувшей всегда так же уютно, говорили мало. Баба Шура только и успела рассказать про два класса церковно-приходской школы, где учительствовал отец, про крестьянское житьё-бытье после гражданской, когда на неё, старшую дочь в семье, легли все заботы о самой младшей сестре, да каким ревнивым был Ваня-покойник, Царствие Небесное.
Почти с тех же лет, с тридцать восьмого, вдовела и папина мама, Цина. Если тот дед умер после Финской, то этот получил десять лет без права переписки и пулю. Осиротевшие жена и сын, к счастью, в члены семьи врага народа не попали: в лучших традициях молодёжи двадцатых брак оформлен не был: обе семьи противились жёстко. Православная запрещала жениться на еврейке. Глубоко иудейская возражала: гой!
Но какое дело любви до всей этой ерунды? А там и сынишка родился, работу оба нашли, он - инженером на фабрике, она - фельдшером в том же фабричном посёлке. И всё бы хорошо, но настал тридцать седьмой...
Странное дело - беда. Сближает больше, чем счастье. Подавшаяся в бега вдова нашла приют сначала у одних родных, потом у других, затем и родственники мужа ненадолго приняли их с будущим Олиным папой под крыло. Но вскоре и от них уехать пришлось - тучи слишком густые бродили.
Очень выручало Цину, что медик - работа находилась везде, куда бы ни приносило её кочевье. Вырастила сына, несмотря на скитания, на войну и эвакуацию, об ужасах и страхах которой рассказывала легко, с улыбкой, исподволь научив Олю с юмором относиться к трудностям жизни. И делать всё "в темпе, в темпе!" Правда, нет-нет, да и раздавался бабушкин тяжкий медицинский вздох над прозрачной щепкой-внучкой.
Стоит ли и говорить, как прикипело к бабушкам сердце очень скучавшей по родителям девочки? А когда у ребёнка так, то любое слово взрослого на вес золота... осторожней! Не превращайте это золото в вериги на душах своих детей.
Что Ленин - сифилитик, девочка десяти лет как-то не поняла. Что Сталин душегуб - тоже, но удивилась: его портрет она ещё в далёком детстве видела, и этот усатый дядечка ей показался очень-очень добрым. Даже жалко стало немножко Сталина, так бабушка Цина его кляла. Тем более, что бабушка Шура на внучкины расспросы заметила вполголоса: "При Сталине порядок был - о-о!"
Много-много позже разберётся Ольга, что тут к чему и поймёт всех, а тогда это просто укладывалось послойно в голове до более толковых времён.
Но открытие, что папина мама всегда была против женитьбы сына на её родной маме, Олю ушибло ужасно. Так чувствуют себя стороны треугольников, пытаясь удержать разлетающиеся в пространстве и времени точки. Однако что смертному - удар судьбы, Скульптору - ещё одно удачное движение резцом. "Люблю их всех!" - решила девочка, зная, что права.