"На кладбище загадочный уют, здесь каждый метр навеки кем-то занят. Живые знали, что они умрут, а мёртвые, что умерли, не знают", - кто-то будто прочитал в сознании строки любимого Вадима Шефнера. А он когда-то читал Екклезиаста.
6 глава
Весной всё бурно - то же и отрочество. Только вот десять свечек, с Кипра специально для этого случая привезённых, задувала, а уже и двенадцатый день рождения. Юности канун, привет! Больше в тетрадках старательно крупных букв не найти - но угловатые каракули. И слова другие. Не просто "Здравствуй, Настя, давно не писала тебе, рассказывать особо нечего, вчера слепили с Таней Ц. снеговика", а "Меня никто не понимает!!!"
Сама себя не понимаешь... то голова болит, то плакать хочется, то тянет к куклам, то забирает тоска. Идёшь к книгам, но детские все прочитаны, а взрослые ещё не нужны. Но каким образом оказалась на её письменном столе книга в зелёном переплёте и с двумя золотыми словами?
"Мастер и Маргарита", - прочитала. А вскоре узнала, что каждое из слов этой книги - золотое.
Держать такое сокровище при себе - выше сил. На счастье, есть друг, которому непременно надо это передать - Таня, с которой ещё год назад весело возясь, лепили снеговика в старом парке.
После Татьяна скажет:
- Ты заразила меня "Мастером..." Он меня изменил.
Пройдёт ещё год, и на далёкой прогулке под закатным майским солнцем она, которой в её четырнадцать меньше шестнадцати не давали, задумчиво произнесёт другое:
- Мне кажется, я читаю свою жизнь в какой-то книге.
А до того... играли в ведьм, кричали наступавшему со всех концов на их любимую реку городу:
- Ненавижу! Сгори!
Кто бы знал тогда, что кое-чему не должно не только звучать, но и думаться. О, пропадал Ершалаим, великий город, словно и не... но Москва стояла, стоит и будет стоять. Юные ведьмы полюбили её, - да и можно ли не полюбить эту шумную и весёлую пестроту? Даже человеку взрослому встречаются в бесконечных московских закоулочках таинственные места, где кажется, что ещё шаг - и пройдёшь в иные времена... а пылким девицам они и подавно горазды попадаться.
Всё в эти годы просится если не в рифму, то нарисовать... хотя бы словами, если не умеешь красками.
"Где же вы, Люди?! А буду ли я среди них - человеком? Хотелось бы. Жить хочется неимоверно, хотя смерти не очень боюсь. Просто пожить хочется. Мне очень нужен друг, нужен предмет любви. Я одинока, так как не на кого положиться и положить свои заботы и любовь. Устала. Хочется покоя и любви. Я устала ненавидеть, но любить некого. Мне нужен Он, Мужчина. И я его найду".
"Сижу дома, бронхит. В пятницу с мамой были у врача, и всё. Голодная, больная ведьмочка. Звонила Ленка, спасибо, что не забывает".
"Сегодня жуткая до красоты лунища!"
"Видя это закатное небо, трудно не поверить в то, что всё вокруг - чьё-то прекрасное творение".
Подруга пошла дальше - в храм, к духовнику, а там и в другую школу перешла. Школа-спец, для будущих филологов, историков, математиков и физиков, славная на всю столицу передовой педагогикой. Закрутило Таню в тамошней жизни, новые друзья и интересы натянули нить между сердцами девочек. Они не дали ей порваться - укрепили только. Оля нередко приезжала к Тане в школу. Подцепила там, разумеется, вирус БГ и "Аквариума". Посчастливилось Александра Меня послушать. Что именно говорил, в памяти не улеглось - информацию мало принимать, надо ещё и уметь усвоить - но запомнилась тишина и тихий свет добра, шедший от этого человека. И с первого же чтения вслух одним из учеников навсегда запомнила "Дон Жуана" Гумилёва.
- Знаешь, кто его так научил? - спросила Татьяна, улыбаясь не только лицом - сияла вся. Ответ она и так заранее знала, поэтому не дожидалась, пропела, - наш учитель литературы, Дмитрий Яковлевич!
Дмитрий Яковлевич, тринадцатью годами старше девочек, вид имел нездешний. Позже-то Оля узнала, что так выглядит большинство хиппующих, но этот оказался первым среди встреченных в жизни. При том, что одевался он весьма свободно: джинсы, потёртые чуть ли не его старшим братом, байковая ковбойка навыпуск, футболка под ней, поражала его чистоплотность. Не только и не столько физическая, сколько моральная. Со своим чувством к Тане, с её полной ему взаимностью Дмитрий Яковлевич боролся отчаянно. Дошло до того, что вообще уходить из школы хотел: боялся, не сдержится, навредит Тане.