Это будет последнее, что он не будет готов делит ни с кем. И никогда.
А ещё через пять лет уйдёт и Реанар. Останется — Гилрандир, серебряный голос Кветлориэна, печальный менестрель закатной эпохи. Последний из смертных, что был воспитан при дворе светлого эльфийского короля.
Лориэн. Детство
Он плохо запомнил путь в Кветлориен. Было небо, низкое белёсое небо зимней степи, и в этом небе неподвижно висел косой крест охотящегося орла. И он следил за величественным, неторопливым полётом крылатого великана, сожалея сквозь полудрёму, что никогда больше не увидит сна о лежащей далеко под ногами спящей землёй. Иногда с этого неба начинал сыпаться редкий, крупный снег, и тогда чьи-то руки бережно накрывали его лицо краем тонкого, удивительно тёплого плаща, защищая его от щекочущих ноздри холодных пушинок.
Был мерный перестук копыт, и подвешенные между двух коней носилки покачивались, словно лодка на спокойных волнах, и ему казалось порой, что он снова дома, и шелест ковылей путался в его зыбких грёзах с тихим рокотом прибоя, а посвист степного ветра казался плачущими вскриками мечущихся над волнами чаек.
Были прохладные, бережные руки, усмиряющие тупую боль в груди, был серебряный голос, что-то негромко говорящий; ни тогда, ни много лет спустя он так и не смог вспомнить, о чём рассказывал ему Келеборн во время того путешествия. Осталось только ощущение сонного покоя, и память о неторопливой, печальной, одновременно похожей и непохожей на колыбельную песни на незнакомом мелодичном языке, и терпкая сладость странного, пахнущего травами напитка, который чьи-то руки заботливо подносили к его губам.
И ещё — ещё были деревья, золотые, словно гречишный мед, смыкающиеся кронами где-то в невообразимой высоте. Он проваливался в сон, и выныривал из его мягких пучин, и вновь засыпал, и шелестящий купол казался ему то сверкающей на солнце крышей приземистой крепости, то чеканным золотым доспехом, что загораживал от него солнце, когда седовласый король спрашивал его о ночных убийцах.
…А потом, без перехода — косые лучи заходящего солнца, пробивающие сквозь листву, и сладкое, бередящее смутное, щемящее чувство пение какой-то птицы. Где-то высоко над ним шелестело кроной потрясающее размахом огромное дерево, тут и там висели меж могучих ветвей странные, словно сплетённые из живых лоз, платформы. Волосы ласково ерошил тёплый ветерок, пахнущий незнакомыми цветами, и воздух был прозрачным и свежим. От него кружилась голова и хотелось то ли смеяться, то ли плакать от щемящей грудь искристой радости, смешанной с непонятной ему, светлой печалью. И он засмеялся — легко и свободно, забыв на миг о том, что умирает, что даже дышать для него — непосильный труд. Засмеялся, и лишь потом осознал, что больше не чувствует ни боли, ни тяжёлого давления в груди, и собственный голос, слабый и тихий, слышался ему незнакомо, без давно ставших привычными свистящих хрипов… Он изумлённо замолчал, прислушиваясь к новым, почти забытым ощущениям лёгкости и удивительной бодрости, что щекотно бурлила внутри, рождая желание вскочить, взлететь навстречу этому раскинувшемуся над головой золотому морю…
А миг спустя чья-то тень загородила от него солнце, и лёгкая, прохладная ладонь ласково погладила его по голове.
…Потом, много лет спустя, он будет вспоминать это тихое, пронизанное светом и странной печалью величие закатного Лориэна, и теснящая грудь нежность будет мешаться в нём с тоской и горьким, беспомощным непониманием: «За что, Атаринья? В чём я виноват — неужели только тем, что посмел родиться, посмел выжить? Зачем ты спас меня, Владыка?..» Будет стоять, неотрывно глядя на смыкающиеся за говорливым потоком золотые кроны, и вскипающие на ресницах слёзы будут дрожать, превращая знакомые с детства мэллорны в нечёткий, дробящийся радугой узор — и никак не в силах будут переполнить ослепших от горя озёр на запрокинутом к небу лице. И серебряные струи Нимродели будут казаться ему стальным клинком, рассекающим на «до» и «после» его в очередной раз разбитую в осколки жизнь.
Потом, годы спустя, он будет вновь и вновь приходить к медленно облетающим золотым великанам, и долго, в оцепенении стоять у самых стволов, там, где кроны деревьев без остатка заслоняют небо — стоять и не находить в себе мужества шагнуть вперёд, пересекая запретную для него отныне черту. И закатное золото увядающего Лориэна будет оплывать, таять в его глазах, словно медовые, резные стены корчащегося в огне деревянного города…