Владыка не предложил называть его отцом; не посчитал ли себя в праве отнимать у потерявшего всё сироты последнюю память о родителях, не смог ли переступить через свою тоску об ушедшей на Запад дочери? Он не предложил, но для Раэнэ стал именно им: покровителем, вызывающим почитание и исступлённую, мучительно-острую любовь, мудрым учителем, открывшим мир, спасителем и защитником. Он называл его, как и другие — Владыкой, называл с преклонением и трепетом. И лишь наедине с собой, в самых робких своих мечтах, осмеливался произносить заветное — «Атаринья».
…Много позже, когда мальчик Реанар станет странствующим менестрелем Гилрандиром, он признается — не Владыке, себе: если бы Келеборн приказал ему умереть, он сделал бы это, не задумываясь.
Но Келеборн приказал — жить. И измученный, непоправимо искалеченный, он подчинился этому приказу, и его удивительное выздоровление даже Глорфиндейл, славящийся как великолепный целитель, считал почти чудом.
…Жаль только, что чудо это было оплачено дорогой ценой: дважды отведённый от самого края руками владыки эльфов, Раэнэ отныне навеки был обречён жить милостью Келеборна. Осквернённый несмываемой грязью, расколотый и бережно собранный вновь сосуд — вот чем был он теперь. И сила, вольно струящаяся в смертных сила жизни, постоянно покидала его, истекала, как вода сквозь неплотно сомкнутые трещины, и лишь воля Владыки удерживала его от медленного, болезненного угасания. Лишь в светлых, не тронутых тленом лесах Кветлориэна мог он жить и чувствовать свою здоровую юную силу: лишь здесь, где время не властно ни над эльфами, ни ступившими под сень исполинских мэллорнов смертными.
Потом, много лет спустя, он поймёт, что не спасительным убежищем — темницей стал для него дивный эльфийский лес. И будет рваться прочь, биться грудью о чужое жалостливое непонимание, словно пленённый сокол о прутья клетки, и мечтать хоть об одном глотке свободы, об одном-единственном дне вдали от сладостного покоя Лориэна. И не будет страшить смерть, и опасность ослабеть в пути, погибнуть от загнанной вглубь тела, но не изничтоженной хвори не будет уже казаться пугающей… Будет молить — безнадёжно, бесполезно — отпустить его, хоть на месяц, хоть на день, позволить вновь увидеть небо, не заслонённое живым золотом мэллорнов. И — однажды — уйдёт, уйдёт тайно, под покровом темноты, вопреки приказу Владыки, уйдёт, не надеясь выжить: мечтая лишь вновь, хоть на миг, ощутить себя свободным.
Уйдёт, и зоркие стражи границ Лориэна не заметят тонкую невысокую фигуру, словно кто-то отведёт им глаза. И посланный в погоню легконогий отряд вернётся ни с чем, принеся оцепеневшему от ужаса и горя Келеборну лишь оставленный у берегов Нимродели, слишком тяжёлый для юного менестреля меч.
…Он любил Владыку, любил исступлённо, беззаветно, как только может ребёнок любить отца и ученик — учителя. Любил — но голос крылатого ночного ветра, звавшего его в путь, был сильнее.
Однажды, много лет спустя, в тихой долине у самого моря он услышит уважительно-сочувственное: «лаир», и без перевода осознает, что значит это слово. Словно — услышит своё имя, свою глубинную суть. Странник. Тот, кого зовёт дорога.
Она будет долгой, эта дорога. Долгой и непростой, и замысловатым узором лягут на травы и камни Средиземья его следы. Он вернётся — чудом, из последних сил, как раненный зверь, на последнем издыхании стремящийся доползти к родному гнезду. Вернётся — и не сразу поверит в то, что сумел дойти, что выжил, и удивлённо будет прислуживаться к ощущению лёгкой ладони на лбу и тихому, ласковому голосу, в котором даже укора не прозвучит — только мучительное, больно царапающее его совесть облегчение. И будут долгие — бесконечные — дни в сонном покое Кветлориэна, и рассказы о встреченных в недолгом странствии чудесах, и понимающие, снисходительные улыбки в глазах мудрых эльфов, для которых, как он потом поймёт, его удивительные открытия были давно наскучившей обыденностью.
А потом он вновь услышит зов дороги. И Келеборн, заглянув однажды в его смятённые глаза, лишь вздохнёт. И… отпустит.
Гондор, Арагорн.
…Воины ходили между тел, ища раненых, кто-то неподалеку уже перевязывал товарищу разрубленное плечо. Нужно было встать и помочь; Гилрандир не мог заставить себя шевельнуться. На него навалилось какое-то тяжелое оцепенение.
Слегка прихрамывая, к нему шел Арагорн. Нужно было встать… Король никогда не требовал подобных знаков почтения, но сидеть в его присутствии казалось Гилрандиру чем-то… кощунственным. Надо встать… надо…