- Молодчина Йоки! - ухмыляюсь я, хлопая парня по спине, он неуверенно улыбается. В подвале отвратно пахнет, нужду здесь справляет вся рота, а заметить подкоп смог только он. Через минуту уже стою над отверстием в полу рядом с командующим нами лейтенантом, принявшего командование из холодных пальцев капитана Рудского.
- Дело дрянь! - хрипит он, - Даже если мы сейчас перекроем этот проход, они могут ещё в четыре подвала подкопаться, а ещё они могут заложить пару килограмм динамита, тогда нам всем конец.
Рота покидает позицию в ночи. Расставив после себя в проходах растяжки. В дыру же вырытую вражескими сапёрами, мы перед уходом дружно спустили столько фекалий сколько смогли. Командование армией недовольно сдачей этого дома, из-за нашей осмотрительности, которую они считают трусостью, придётся эвакуировать ещё пару рот с соседних домов. Оборона города растаяла ещё на один квартал, а мне плевать, главное что мои ребята целы.
Новые позиции занимаем в здании больницы и тут обнаруживаем страшное. Больница не простая, а психиатрическая и ни одна гопская рожа не подумала вывезти душевнобольных. Врачи и санитары побросали своих подопечных и эвакуировались, те что смогли сбежали. Мы же пришли и отперли из одиночек аж двадцать психов. На них было страшно смотреть. Скелеты на которую натянули кожу с страшными глазами в загаженных смирительных рубашках.
- Гуманней будет их застрелить, - подмечает прапорщик Робер, мой земляк, который покинул Родину по той же причине что и я. За моей спиной пепелище библиотеки, за его мясной лавки, повадки у него кстати остались.
- Чтобы потом Гопская пропаганда написала что мы не щадим больных? - злобно огрызается лейтенант. Начинается совет старших по званию, их в нашей роте осталось хрен да маленька, двое старшин, я, прапорщик, младлей и пять сержантов, капитан с майором канули в лето ещё в первые дни.
- Патроны ещё переводить… - рассудительно добавляю я.
- Мы не можем их оставить! Они будут мешать нам устроить оборону... - подводит итог лейтенант и сурово добавляет:
- Если я сообщу о них в центр меня разжалуют в рядовые и пошлют на Кухумку погибать. Никто не даст нам перекинуть их на себя...
- Голосуем, - наконец предлагает прапорщик. Да в Лузитании демократии никогда не было, но на войне абсолютной монархии нет, особенно когда командир сомневается.
Пять за отпустить, трое за расстрел, двое воздержались — я и лейтенант. Делать нечего. Тем более что моральный дух сильно упал из-за отступления, так ещё и соседство с живыми трупами вообще имело все шансы уничтожить настрой в роте.
Укрепления готовы, посты расставлены и вот мы провожаем наших соседей-психов на волю. Выпускаем со стороны врага.
- Их психи, пускай и спасают! - ворчит Робер, смотря мне в глаза. Да я слабое звено в командовании, мы с лейтенантом увы интеллигенты и гуманисты, к варению в собственном соку и аду городских боёв привыкнуть можем, но такое увольте! Душевнобольные на линии фронта это не в одну конвенцию не укладывается, это в голову не укладывается.
Встаёт солнце. Они радостно выбегают на заваленную обломками улицу, падают, спотыкаются, кто-то смеётся. Очень жаль их. Смотрю им в след и думаю: «Зачем Бог лишил их разума? Чтобы они вот так бесславно погибли?». А они и вправду погибают. Страшные скелеты в почерневших от грязи робах принимаются часовыми солдатами противника как призраки. Гопцы народ суеверный, по толпе живых трупов прошёлся пулемёт. Они падают с страшным криком, но продолжают ползти к своим, будто чувствуя - что это свои, это соотечественники.
- В атаку! - вдруг слышу я родную лузитанскую речь, это наш лейтенант решил воспользоваться случившимся. Он и вправду отличный тактик, раз даже такой кошмар подчинил себе.
Психи уже лежат в лужах крови, а мы куражимся на сонных Гопских позициях, вся улица поднимается за нами в атаку. Вражий пулемёт замолк. Мои парни падают на землю один за другим. Через пол часа боёв мы выгоняем противника за два квартала, не давая закрепится ни в одних развалинах.
- Всем ордена будут! - уверяет нас лейтенант, налегая на лопату. Мы хороним чужих и наших в одной могиле.
- Всё-таки лучше бы мы их застрелили, так было бы лучше, - шипел Робер, ему подобная адская выходка не понравилась. По нам начинает бить артиллерия и мы отходим к больнице. Вечером я собираю остатки своих ребят.
- Помолимся паны? - спрашиваю я, прикладывая перевязанную руку ко лбу. Мои мальчишки смотрят на меня, как на сумасшедшего. Наверное я так же смотрел в прошлом на всех кто верил. Особенно во время молебнов перед отправкой на фронт. Тогда мы воевали против Верлинцев. Нынче за них, за чужую веру и чужого императора.