— Даже не говори со мной об этом, — я тут же рассердилась. — Ты должен перестать жить на широкую ногу и вешать на Антона своих детей.
— Что? — изумился Алеша.
Римма Викторовна, мурлыча себе под нос, устроилась в углу между столом и холодильником и попивала кофе.
К выпечке она, разумеется, не прикоснулась. Это был реквизит, а не еда.
— Все очень просто, — я достала из пакета жирный, покрытый шоколадом пончик и отгрызла от него солидный кусок. — Если у тебя нет денег и на ресторан, и на море для дочери — ты выбираешь море для дочери. Едешь не на такси, а на троллейбусе. Ешь не креветки, а картошку.
— И что, — насупился Алеша, — я должен до старости во всем себе отказывать? Я уже жил в нищете, больше не хочу.
— Да живи ты как хочешь, — не стала возражать я. Шоколад, сахар и прочие углеводы уже превращали меня в добрую жену. — Просто избавь меня от финансовых переговоров с твоим братом. Лично мне ничего от него не надо, ни денег, ни моря. Так почему я вечно вынуждена клянчить то одно, то другое?
— Ты не понимаешь, — оскорбленный Алеша даже покраснел, потеряв свою привлекательность, как по волшебству, — мужчине унизительно быть в роли просителя.
— И еще более унизительно ставить в подобное положение свою женщину.
Он заерзал, не зная, что ответить.
— Напрасно вы поженились, — невинно заметила Римма Викторовна. — У Алешиных жен должна быть одна ценность: сам Алеша. А ты, Мирослава, если и не ставишь себя выше, то как минимум — вровень. Его эго не выдержит такого.
— И чему вы так радуетесь? — спросила я. — Сами бы и жили с ним, если критикуете остальных.
— Мое эго в три раза больше его эго, — хмыкнула она. — К тому же, он слишком стар для меня.
Просто для справки: эти двое были ровесниками.
Старели, но не взрослели.
Это побочка таланта или что?
— Мы все — всего лишь декорации, а вы — главные герои, — согласилась я саркастически.
— Но ты очень красивая декорация, — подхалимски вставил Алеша, который не умел долго дуться и терпеть не мог ссоры.
Комплименты, если подумать, у него тоже выходили так себе.
— Да ну вас, — рассмеялась я и потянулась за новым пончиком, а заодно чмокнула Алешу в нос. — У меня даже ревновать вас друг к другу не получается, уж больно вы несерьезные.
— И правильно делаешь, я не сплю с мужчинами старше сорока пяти, — уведомила нас Римма Викторовна.
— А я — с женщинами старше сорока, — бросился наперегонки Алеша.
И только я делю постель с тем, кому исполнилось пятьдесят.
Поняли, да, кто здесь главный неудачник?
— Поэтому веди себя хорошо, милый, — ласково сказала я мужу, — пока я тоже не взялась за арифметику.
Он снова покраснел и полез целоваться.
В августе Алеша уехал на гастроли, а я погрязла в делах огородных. Помидоры, перцы, баклажаны и кабачки сами себя не уберут, знаете ли, не заморозят и в банки не закатают.
В монотонной повседневности этой работы было некое отупляющее спокойствие. По ночам я просто падала без сил в кровать, днем принимала клиентов, а по утрам и вечерам что-то резала, сушила, варила и собирала.
Мне нравилось так жить: ни о чем особо не думая и ни с кем, кроме клиентов и соседей, особо не разговаривая.
Гамлет Иванович приходил несколько раз в неделю, приносил то суп, то мясо, но и у него не хватало времени на болтовню. Зимой наговоримся.
Я отдавала ему взамен овощи и зелень, и мы были полностью довольны друг другом.
Было пасмурное воскресное утро, я закатывала лечо, краем глаза поглядывая в сериал про священника-детектива. Все вокруг кипятилось и булькало, я двигалась плавно и автоматически, полностью погрузившись в процесс.
Мне не нравился август тем, что в это время все заканчивается. Я была человеком мая, когда все только начинается, и в это предосеннее время всегда погружалась в легкую хандру. Дни становились все короче, ночи все холоднее, и мир потихоньку готовился к долгой зимней спячке.
Трели телефона за шумом воды я услышала не сразу, а когда посмотрела на экран, то обнаружила семь пропущенных звонков от матери.
Сердце испуганно трепыхнулось: никто не будет звонить так настойчиво, если ничего не случилось.
Поэтому я торопливо приняла вызов.
— Привет, — голосом совершенно здорового и совершенно недовольного человека сказала мама, — ну наконец-то. Не надоело меня игнорировать?
— Да не очень. Но я просто не слышала, если честно. У тебя все в порядке?
— В полном. А ты как? Еще замужем?
В конце концов, это даже оскорбительно.
Я понимала, что мамочка была не самого высокого обо мне мнения, но даже я не смогла бы разрушить свой брак за пару месяцев.
— Все еще замужем, — ответила я как можно сдержаннее.
— И это прекрасно, — одобрила она энергично. — Значит, ты по-прежнему живешь с мужем, а бабушкин дом пустует и приходит в упадок без хозяев.
Ох, и не понравилось мне то, куда она клонит.
Прямо-таки в глазах потемнело от бешенства.
Или должно краснеть?
Ну как у быков в мультиках — алое марево.
Были бы копыта — обязательно разбила бы ими старые половицы.
— Дом не продается, — ледяным голосом отрезала я и скривилась, пройдясь ножом по пальцу вместо перца.
Больно.
Но не так, как от маминого звонка.
— Ну же, не будь такой букой, — весело воскликнула мама, — для чего тебе эта развалюха на окраине?
— А тебе? — кровь лилась в раковину, я смотрела на этот поток и не могла заставить себя пошевелиться, чтобы достать пластырь или бинт.
— Я уже не так успешна, как прежде, и по правде говоря, немного денег мне не помешает.
— Мне тоже они не помешали бы, когда ты была успешна. Но почему-то мы жили на бабушкину пенсию.
— Мирослава, — теперь она говорила строго и грустно, — зачем ворошить прошлое?
— Бабушка оставила дом мне, и срок исковой давности как наследника первой степени у тебя давно прошел. К тому же завещание всегда приоритетнее, чем…
— Ну при чем тут эти формальности. Я говорю о жесте доброй воли.
— Нет.
— Мирослава!
— Пока.
Я бросила трубку, задыхаясь.
Выключила воду, замотала ранку салфеткой, чтобы не залить кровью пол по дороге к аптечке.
Криво заклеила порез — руки дрожали.
Можно ли ненавидеть свою мать?
И почему эта ненависть всегда будет прямо пропорциональна любви?
Я бродила по комнатам, поглаживая стены и выпрашивая у них прощения.
Моя бабушка — моя потеря — горе, которое не собиралось становиться меньше.
Год за годом я берегла этот дом, потому что это все, за что мне оставалось держаться.
За детские воспоминания и запах старомодных духов, за свою тоску и оглушительное одиночество.
За любовь, равной которой никогда не будет.
Повинуясь своей печали, хлынувшей так мощно, что вот-вот накроет меня с головой, я выключила плиту и, оставив полный разгром на кухне, надела яркое платье с принтом из роз и хризантем. Пригладила волосы. Нарезала целую охапку белоснежных гортензий.
Бабушка моя бабушка.
На кладбище дул прохладный ветер, остужающий мои слезы.
Я долго стояла, положив ладонь на гранит, шептала свои новости, выдергивала сорняки.
Ждала, когда дышать станет легче.
Потом сообразила: а ведь где-то здесь еще есть две могилы, которые мне хотелось бы навестить.
Алеша не брал трубку, наверное, был на репетиции. Дав себе пару секунд на сомнения, я набрала Антона.
Он ответил не сразу. Как будто смотрел на имя на экране и медлил.
— Мирослава?
Учтивый.
Равнодушный.
Не то чтобы позабытый, но очень далекий.
Неважно.
— Как мне найти ваших родителей?
Голос чуть охрип от долгих слез и торопливого шепота.
Пауза.
Долгая.
— Ты где? — спросил он резко. — На кладбище? Подожди меня на центральной аллее, я буду через десять… нет, через семь минут.