Распахнула шкаф в своей спальне.
Какой я хочу для него быть?
Ступала по старым половицам осторожно, как по стеклу.
Вязаные носочки — подарок бабушки Ануш. Пушистый длинный свитер, который то и дело сползал то с одного плеча, то с другого.
Трогательные голые коленки.
Влажные длинные волосы.
Достаточно уютно и в то же время будоражаще?
Или Антону вообще плевать?
Он стоял спиной ко мне, помешивая половником суп в кастрюльке. Спросил:
— Как Москва?
Я ведь кралась так тихо, а он все равно услышал.
— Москва наполнила меня любовью.
Антон оглянулся через плечо — явно изумленный и даже местами возмущенный. Я так и покатилась со смеху.
— Что ты себе вообразил? Что я на все твои деньги наняла смазливого жиголо? Сексуального мальчика с почасовой оплатой? Это могло быть захватывающим опытом, — тут я и сама задумалась над упущенными возможностями, села за стол, подтянув коленку к груди. Демонстрировала, стало быть, товар. — Он бы выполнял все мои прихоти и изображал страсть. Даже жаль, что я не додумалась до этого раньше.
— Такая страсть не принесла бы тебе ни малейшей радости, — заметил Антон, подошел к столу, поставил тарелки.
— Тебе-то откуда знать!
Склонив голову набок, он мгновение смотрел на меня, а потом пожал плечами.
— Когда-то мне платили за секс, — буркнул, тоже усаживаясь за стол.
Ложка со звоном выпала из моей руки.
— Прости, что? Кто? Когда? Твоя вдовушка в стиле Мерилин?
Он кивнул, задумчиво разглядывая свои руки. Мысленно уплыл в прошлое.
— Однажды она потребовала, чтобы я приехал к ней среди ночи. Это было в люксе отеля. Когда я вошел в номер, то из него выходил… ну, вот как ты и сказала, мальчик с почасовой оплатой. «Он не хочет меня на самом деле, а мне надо по-настоящему», — что-то такое я от нее услышал.
— И ты остался?
— Остался, — Антон поднял взгляд, посмотрел на меня в упор. Жесткий, злой, прямолинейный. — Я хотел ее так, что готов был и на дуэль, и дышать не мог, и с ума сходил. Умер бы, если бы попросила. Я остался, а утром проснулся один… и с пачкой денег на тумбочке.
— Бедный мой, — я обошла стол, обхватила его щеки ладонями, склонилась, касаясь лбом его лба.
Короли мечей редко способны на истинное безумство, но если уж слетают с катушек — то основательно.
Страшное зрелище: рационал, утративший контроль над своими эмоциями.
Он накрыл мои ладони своими. Я ощутила запах его дыхания, аромат туалетной воды.
— Больше всего на свете, — проговорил Антон глухо, — я боюсь, что когда-нибудь меня накроет так снова. Это жалко, и больно, и невыносимо. Лучше уж условная Инна — безопасный вариант.
— А я?
Оно само как-то вырвалось, клянусь вам! Я не хотела его провоцировать, не сейчас. Сейчас хотелось его жалеть, да что-то не срослось.
— Ты?
Ох, сколько гнева!
Я отшатнулась — но поздно.
Он поднялся на ноги, сверля меня тяжелым, взбешенным взглядом. Отступая, я ударилась бедром о стол, зашипела, застыла. Стало страшно и захватывающе. Как в клетке со львом, если у тебя отвалился инстинкт самозащиты.
— Так как далеко ты готова зайти? — спросил он, обхватывая меня за талию. Вторая рука легла мне на шею. Фиксация.
Можно было ведь еще отступить!
Он бы услышал меня.
Но вместо этого я подалась вперед и поцеловала его.
А он ответил на поцелуй — почти грубо, почти свирепо.
Но все-таки немного, самую капельку, нежно. Как будто в последнюю секунду сбавил скорость.
У обоих срывалось дыхание, а у меня еще отказывали и ноги, и все остальные органы.
Как будто я пробежала марафон, и все еще бегу, и вот-вот умру от боли в груди.
Цепляясь пальцами за его свитер, я прижималась все плотнее, надеясь не хлопнуться в обморок.
Его губы спустились ниже — к подбородку и шее, к голому плечу, к ключице, и запоздалый страх все-таки скрутил мне живот.
Он же меня — или Мерилин? или нас обеих? или себя? — почти ненавидел сейчас.
Кого-то наказывал и что-то доказывал.
А под свитером — только трусики.
Беззащитность.
Безжалостность.
Нет, я не дернулась и не попыталась вырваться. Не сказала «хватит».
Просто окаменела.
Я не справлюсь с ним.
Не выдержу такого натиска. Слишком девочка, слишком неженка, а Антон не собирался мне поддаваться. Рука на груди. На бедре.
Безысходность.
Он отступил так резко, что я пошатнулась.
Усмехнулся, глядя в мое лицо — наверняка побелевшее.
— Мирослава, — проговорил очень тихо, очень спокойно, — не играй в игры, где не сможешь выиграть.
Я заплакала, и Антон бережно, утешительно прикоснулся губами к моему лбу:
— Береги себя, ладно?
И ушел, оставив меня собирать разбитое вдребезги сердце.
Римма Викторовна велела мне не принимать решений, пока я не увижу Алешу на репетиции.
И я поехала в его новый театр.
С классическим драматическим расставаться было грустно. Все-таки я там уже всех знала, а тут — пока никого.
Глупо, что театр располагался в торговом центре.
Глупо подниматься в него на эскалаторе.
Глупо проходить через зал, где продавались духи и одежда.
Глупо, что вместо швейцаров — сонная администраторша, вместо торжественных колонн — гипсокартон, вместо мрамора — ковролин.
Глупо, что такой маленький зрительный зал.
Все меня раздражало в этот день.
Дважды за утро я звонила Антону, а он дважды не взял трубку.
Я и сама не знала, что хочу ему сказать и что услышать. Просто хотелось убедиться: мы еще можем разговаривать друг с другом. Но, кажется, уже нет. От этого становилось пусто.
Устроившись в темном зале, я смотрела репетицию. Сначала бездумно, потерянно, а потом — все с большим изумлением.
Это ли мой потерявший интерес ко всему муж?
Он помолодел, похорошел. Подвижный, как ртуть, взаимодействовал с Риммой так, что искры летели. Огонь. Пламя. Порыв.
Пропал бесформенный тюфяк, вернулся — блистательный, талантливый, обаятельный Алеша, в которого я когда-то влюбилась.
Римма была права. Пьеса станет фурором.
Увидев меня, Алеша просиял.
— Ну наконец-то, — вскричал он вдохновленно. — Милая моя, ты вернулась. Тоха запретил тебе звонить, он сказал, что я тебя достал до печенок. Правда? Достал? Ведь нет же?
Он схватил меня за руки, потащил в гримерку, выгнав оттуда какую-то тощую девицу. Усадил на туалетный столик, осыпал поцелуями.
Я позволяла ему все и думала: если я сейчас разведусь — то больше никогда-никогда не увижу Антона?
Глава 21
— И все-таки, — я потянулась, чтобы подцепить оливку, — мне кажется, что вы с Алешей просто созданы друг для друга.
Римма Викторовна засмеялась, подливая мне брюта.
— Детонька, — проговорила она ласково, — не путай туризм с эмиграцией. Химия между нами — такая же условность, как и все остальное в театре. Мы отлично взаимодействуем на сцене, но в жизни выносим друг друга в очень маленьких порциях. Два эгоцентрика вместе? Я тебя умоляю. Нам обоим нужен рядом человек, который бы нами восхищался.
— Но ведь и мне, — пролепетала я, — нужен рядом человек, который бы мной восхищался.
— Плохая новость в том, что твой муж на такое вряд ли способен.
Я вздохнула, разглядывая репродукцию Малевича за ее головой. Богическая Римма жила в небольшой, но шикарно обставленной студии, где почти не было стен. Посреди помещения стояла круглая кровать под покрывалом из белого меха. Изогнутые кушетки, условная кухня, где явно редко готовили, много зеркал.
С тех пор, как я вернулась к Алеше, прошла неделя, и это была хорошая неделя. Мой муж вел себя подобно пылко влюбленному рыцарю, заваливал меня цветами, поцелуями и комплиментами. Первым делом он, конечно, обзвонил всех своих бывших, хвастливо оповестив их, что Мирослава опять с ним. Кажется, я была для него чем-то вроде символа успешного мужчины.