Пока ленивый продавец медленно пробивал товар, позвонил какому-то Сергею Петровичу и попросил приехать, назвав адрес бабушкиного дома.
Нет, в четвертый раз я влюбляться не стала.
Просто уныло топталась на месте, изо всех сил себя жалея.
— Это слесарь? — спросила я, когда мы вышли на улицу. — Он приедет? Сегодня?
— Через пару часов.
— Спасибо тебе большое.
Я попыталась забрать у него пакет с замком, но Антон, вместо того, чтобы распрощаться со мной и вернуться в свою контору, направился в противоположную сторону.
Я плелась следом, глядя себе под ноги.
Вечерело.
Ранние февральские сумерки подсвечивали мир нежно-голубым цветом.
Крупные нарядные снежинки кружились в воздухе, сверкая в свете фонарей.
— Так что случилось? — повторил Антон.
— Воришка, — неохотно ответила я. — Какой-то балбес пробрался в мой дом, утащил ноутбук, пять бутылок самогонки и колбасу. Бомж или типа того.
— Что? — он так резко остановился, что я едва не тюкнулась носом в его спину. — Ты Лехе звонила?
— Я позвонила в полицию. При чем тут Алеша вообще?
— И что полиция?
— Приехали, осмотрели, записали, обещали опросить соседей, — доложила я и взяла его под руку. — Не смотри на меня, как на зайку, которому оторвали лапу. Дело-то житейское.
Антон возобновил движение — медленно. Как будто я была раненым бойцом.
— Разве жены не звонят мужьям, когда случается что-то подобное? — проворчал он.
— И что же дальше будет? Думаешь, Алеша побежит возиться с моим замком? Нет, он просто снова заведет свою волынку: переезжай ко мне окончательно, хватит жить на окраине, место жены рядом с мужем, бла-бла-бла. Так что не говори ему, пожалуйста, про все это безобразие.
— Мне жаль, — сказал он тихо. — Ты ведь невозможно любишь свой дом, а тут такой вандализм.
От его слов у меня снова защипало в глазах.
— Не надо со мной так сочувственно, а то я опять зареву, — предупредила я честно.
— Хоть бы мне позвонила, — в сердцах бросил он, — моя контора в пяти минутах езды!
— Чтобы взрыднуть на твоем плече? — ехидно уточнила я. — Вот уж спасибо, но обойдусь как-нибудь. В конце концов, я справляюсь со всем сама с тех пор, как умерла бабушка, а в моем быстром наборе только Гамлет Иванович. Частный дом — это бесконечная череда различных катаклизмов, от лопнувших труб до порванных ветром проводов. Я бы просто договорилась с кем-нибудь из соседей, и мне бы поменяли замок за ту же самогонку.
— Собиралась ночевать с открытой дверью?
— Дрыном бы подперла.
— Твоя дверь открывается наружу, а не внутрь.
— Так и будешь бухтеть всю дорогу? Зачем ты вообще со мной идешь, если твой Сергей Петрович позже все починит? Выключай уже режим короля-льва.
— Короля-льва? — переспросил он озадаченно. — Разве я не был королем мечей?
— Неважно. Не хочу быть в твоем прайде, в веренице Алешиных жен, вечно нуждающихся в твоей помощи. Это не в моем стиле.
Он негромко рассмеялся.
— В твоем стиле — это сбить меня с толку, нагородив одну фантазию на другую, а потом оставить гадать, что это вообще было.
— А ты гадаешь? — быстро спросила я. — Думаешь обо мне?
Он помолчал немного.
— Я прочитал вчера книжку, про которую ты говорила. Весьма трагично.
— Конечно трагично, если человек не может даже немного подумать о себе, а тянет непосильную лямку, которую на него навесила семья.
— Сравниваешь меня с Титой?
— Ты моя Тита, я твой Педро. Давай умрем вместе, — легко и шутливо произнесла я.
Просто не выпала из настроения последних минут, не осознала, что интонации не совпадают со смыслом.
А он очень нервно отреагировал, утянул меня в узкий проулок, в межзаборье, в щель между мирами. Я провалилась в сугроб, ощутила спиной неровность старой деревянной ограды, увидела близко-близко глаза Антона. В них кружилась вьюга.
— И ведь ты не устаешь провоцировать меня, — сказал он, почти касаясь губами моих губ.
Сейчас он не злился, как во время нашего поцелуя. Скорее, это было неподдельное удивление. Попытка понять, что творится в моей голове.
Такая искренняя — невозможно не отозваться.
— Все потому, что за последние полгода я влюбилась в тебя трижды, — медленно проговорила я.
Антон резко отвернулся, уткнулся лбом в мое плечо.
Сейчас убежит, как обычно.
Или психанет.
Или окатит меня холодом.
Вот только подышит немного.
Бедный мужик, если подумать. Никакого ему от меня покоя.
Хорошо бы извиниться, а потом красиво уйти в светлую даль. Стать пеной морскою. Остаться пеплом на губах.
Дать Антону уже отдохнуть от моих навязчивых приставаний.
Подождите, еще минутку только так постою, ощущая тягучую тяжесть на плече, а потом точно запрусь в своем доме и даже носа оттуда не высуну.
— Когда? — невнятно спросил он, не поднимая головы.
Очень хотелось погладить его по волосам, да минус десять. Шапки, шарфы, перчатки. До живого человека и не добраться.
— Больничная еда, «Хлеб насущный», шнурки, — перечислила я, невольно улыбаясь. Согреваясь.
— Так мало, — проговорил он растерянно.
— Ну, прости. Вот такая я жалкая.
— Ты чокнутая, — простонал Антон убежденно, а потом опять посмотрел на меня.
Вьюжная вьюга.
Замело поземкой все пути-дороги.
Этот поцелуй был совершенно иным.
Теплым-теплым.
Бережным.
Знаете это ощущение, когда ты входишь в парное сентябрьское море? И оно обволакивает тебя всю, омывает ласковыми водами?
Вот так меня целовал Антон в межзаборье — как море.
Долго-долго.
— Как сладко, — прошептала я, когда он отстранился.
— Горько, — возразил Антон и резко засмеялся. — Отравленный поцелуй Иуды.
Он смеялся — ну а я опять заплакала. Для гармонии.
Глава 22
Кутаясь в пеструю шаль, я ловила расплывчатые отражения в окне. Женщина, с перекинутой через плечо длинной косой, — это я. Тень, маячившая в глубине комнаты — Антон.
После того, как возня с дверным замком закончилась, а мастер ушел, Антон попросил разрешения осмотреть дом, прежде он дальше кухни и не ходил особо. На самом деле осматривать тут было нечего — две спальни, моя и бабушкина, да бывшая гостиная, где я нынче принимала клиентов. Ну и всякие кладовочки, закуточки и клетушки непонятного назначения.
Прямо сейчас он бродил по комнате для клиентов, разглядывая традиционную мордовскую вышивку на стенах, свечи, красный бархат и рукодельные пестрые половики.
— Неужели люди действительно платят за это?
Оглянувшись, я увидела, как Антон тянется к колоде на столе.
— Не трогай, — я торопливо подошла к нему, накрыла карты ладонью. — Не люблю, когда к ним прикасаются другие. Здесь, — я протанцевала пальцами по рубашке, — ответы на все мои вопросы, и ты даже не представляешь себе, чего мне стоит не заглядывать в них каждую минуту. В подростковом возрасте я вообще не принимала никаких решений, не посоветовавшись сначала с картами. Но потом… Потом стала с осторожностью гадать самой себе, ведь все равно ты не можешь его изменить. Не всегда можешь, — поправилась задумчиво, поймав внимательный взгляд Антона. — Когда заболела бабушка, я заранее знала, чем это закончится, понимаешь? Знала! Каждый день в больнице, когда я слушала назначения врачей, смотрела, как ей делают уколы и ставят капельницы, я понимала, что ничего не поможет. И все равно во мне жила глупая, слепая надежда. Сегодня мне все время хочется разложить карты на тебя, но в последний раз я увидела столько гадостей в свой адрес, что это надолго выбило меня из колеи.
— Гадостей? — повторил Антон со сложной, непонятной интонацией. Как будто он смеялся надо мной, но в то же время и соглашался. — Ты ведь всегда можешь спросить меня напрямик. Я скажу тебе все, что думаю.