Разумеется, время от времени мы ночевали и друг у друга, но в родном городе меня не покидали опасения — вот именно сейчас Алеша внезапно нагрянет ко мне или к Антону, или зачем-то примчится Римма Викторовна, или кто-то еще. Я по нескольку раз проверяла, закрыта ли дверь на замок и плотно ли задернуты шторы моего дома, и бог знает, какие еще вещи меня беспокоили.
Например, я редко садилсь к Антону в машину, вздрагивала от неожиданных звонков. Казалось, что Инна вот-вот выскочит из-за угла, ослепляя нас вспышкой фотоаппарата.
Но, кажется, все вокруг ослепли и оглохли. Однажды Алеша нашел у Антона на кухонной полке мои кольца — я сняла их, когда мыла посуду. И спросил только:
— Мирослава приезжала?
Антон ответил:
— Ага, привезла три бутылки вишневой наливки.
На том дело и закончилось, ведь мой муж прекрасно знал, что я пью редко, а самогоню часто, поэтому раздаю выпивку направо и налево.
В другой раз Алеша приехал ко мне в деревню среди недели, потому что богическая Римма приболела, и спектакль отменили. И пришлось Антону срочно натягивать брюки и делать вид, что он чинит мне смеситель на кухне. «Какой молодец, — похвалил его тогда Алеша, — очень удачно, что твоя контора в двух шагах. Мне спокойнее за жену».
Думаю, что в аду Данте припасено специальное местечко для тех жен, чьи мужья отличались излишней доверчивостью. Но Алеше даже в голову никогда не приходило, что мы с Антоном можем относиться друг к другу как-то иначе, нежели по-семейному.
Словом, нервы у меня все больше расшатывались, а привкус полыни от поцелуев Антона становился все горше.
Я понимала, что он никогда не заговорит со мной о разводе первым — потому что не мог так поступить ни с братом, ни со мной.
Слишком часто Алеша повторял, что я его последняя женщина, и кажется, даже сам в это поверил.
Он был не из тех людей, кто сказал бы: «а, ну раз так получилось, то ступайте и грешите». Нет, с Алешиной точки зрения у нашего предательства не было бы срока давности. Даже если бы я объявила об отношениях с Антоном через год, пять или десять лет после развода, Алеша воспринял бы это как удар в спину. Для него младший брат был больше, чем братом. Он одновременно был ему ребенком и защитником, памятью о родителях и надежной опорой. В его отношении к Антону намешалось многое — и обида за развод с Риммой, и благодарность за то, что Антон вытянул на себе их с Олегом в те времена, когда Алеша совершенно потерялся в пьянстве и жалости к себе.
А самое главное — Антон был едва не единственным достижением, помимо театральных успехов, за которое Алеша по-настоящему собой гордился. Ведь он, совсем еще зеленый мальчишка, не бросил младшего брата, не отказался от него, а выучил и выкормил. Под настроение Алеша мог долго вспоминать и про детские ангины, и про ботинки, которые становились малы раньше, чем появлялись деньги на новые, про двойки и про пятерки, про олимпиады и подростковые бунты.
Что касается меня, то я боялась развода по той банальной причине, что Алеша до сих пор оставался самой прочной нитью, накрепко связывающей нас с Антоном. Как бы ни сложились с ним отношения, пока я жена его брата — Антон никогда не исчезнет из моей жизни.
Без карточных раскладов, без вопросов, без откровенных разговоров, за эти два месяца я так и не поняла, почему он вообще связался со мной.
«Не буди лихо, пока оно тихо», — вот что я говорила себе обычно, когда становилось совсем невмоготу.
Но в то прекрасное апрельское утро чувство самосохранения тихо растаяло. Может, потому что Антон был таким расслабленно-спокойным, может, потому что прошлая ночь получилась особенной. Такой, будто мы на самом деле любили друг друга. Может, потому что солнечные зайчики так задорно прыгали по номеру отеля.
— Так и будешь валяться? — Антон оглянулся на меня. — Или хочешь завтрак в постель?
Я терпеть не могла есть в кровати — неудобно и крошки, поэтому охотно спрыгнула на пол и переместилась к столу, даже не подумав хоть что-нибудь накинуть на себя.
— Не прохватит? — задумался Антон. — Закрыть окно?
— Оставь. Так сладко пахнет весной.
Он засмеялся и все-таки накинул мне на плечи свой пиджак.
— Уже мечтаешь о перцах и томатах, Мирослава?
— Знаешь, как прекрасно цветут плодовые деревья в моем саду? Это как белое ароматное облако. А потом придет время для черемухи, сирени, чубушника. И так, неделя за неделей, новая красота будет сменять уходящую. Что может быть лучше этого?
У меня на завтрак были круассаны с ветчиной и сыром, у Антона — овсянка и бутерброд с икрой. Большой кофейник, молоко и крупный виноград.
Из-за таких вот побегов в другой город Антон безбожно прогуливал работу среди недели, отдуваясь за это по выходным, в мои семейные дни. Поэтому следовало все-таки поторопиться с завтраком, чтобы он успел в контору хотя бы к десяти-одиннадцати.
Но на меня напала странная медлительность, я все тянула и тянула, не спуская с Антона глаз.
— Что такое? — удивился он. — Нет аппетита? Плохо себя чувствуешь?
— Ноги, глаза или волосы? — спросила я.
— Что?
— Грудь у меня так себе, ну, ты и сам видел. Волосы хороши, прабабкино наследство. Ноги тоже вполне приличные, по крайней мере, длинные. Хотя к коленкам есть вопросики, если честно. Глаза… ну на любителя, конечно. Когда-то я мечтала о голубых, будто небо. Даже пыталась в детстве покрасить их гуашью, вот слез было! Так что внутри я, вполне возможно, блондинка. Метафорическая, по крайней мере. Фактически-то нет.
Антон даже про овсянку свою забыл, а надо сказать, он всегда очень серьезно относился к своим завтракам. Подперев щеку рукой, он с интересом взирал на меня. Кто его знает, может, думал, что я прямо сейчас пройдусь мокшанскими вихлявицами.
Так-то ничего сложного, знай себе маши руками и ногами под народную музыку.
— Мирослава? — на всю мою тираду Антон отреагировал коротким вопросительным знаком.
— Такой сложный вопрос? Ноги, глаза или волосы?
— Главное — хвост, — произнес Антон глубокомысленно, — прости, радость моя, прежде мне и в голову не приходило оценивать тебя по фрагментам. Я как-то привык к людям при полной комплектации.
Недовольно что-то мявкнув себе под нос, я вяло отковырнула кусочек круассана и прохлопала тот момент, когда Антон пришел в движение. Не смотрите, что он весь из себя флегматик, иногда он бывает весьма проворным, точно вам говорю.
За последнее время я вообще много что о нем выяснила.
К сожалению, главным из этих открытий оставался тот удручающий факт, что все свои мысли и чувства этот сухарь предпочитал держать при себе.
Ойкнув, я поняла, что меня сдвинули с места вместе со стулом. Антон приобнял меня за талию и потянул вверх, усадив на стол. Сам же опустился на тот самый стул, из которого меня так бесцеремонно выдернул. Я пристроила ступни на его колени, усмехаясь бесстыдству этой позы. Можно было, конечно, потянуть его за волосы, совсем чуть-чуть. Этого бы хватило, чтобы Антон оказался прямо… как это, простите, пишут в романах? Чувственные лепесточки?
Захохотав, я все-таки сдвинула колени, и Антон немедленно обнял их.
— Почему мне кажется, что ты тянешь время? — спросил он тем особенным добрым голосом, который у него всегда появлялся, когда я вела себя пугающе. — Не хочешь возвращаться?
— Или, — шепнула я, склоняясь ниже. Почти сложилась пополам, как циркуль. — Или я просто спрашиваю тебя, почему ты здесь, со мной, а не продаешь гробы?
— Переживаешь, как бы я не разорился?
Нет, вы видите? Вы тоже это видите? Да он просто ловко уворачивался от моих вопросов, отбивал их, как опытный теннисист мячики.