Потянувшись к блокноту, я выронила карандаш и вздрогнула от резкого звука, с которым он упал на пол.
— Что происходит? — резко спросил Антон.
Ничего не ответив, я с таким остервенением попыталась засунуть блокнот в сумку, что он даже порвался.
— Мирослава?
— Я сошью тебе хороший костюм, правда, — начала я, и мой голос истончился, сорвался. Набрав полную грудь воздуха, начала сначала: — Почему ты заказываешь себе такие мешковатые…
И снова не смогла договорить.
Мямля.
Антон поднял карандаш и протянул его мне. Моя рука так сильно дрожала, что это выглядело ужасно неврастенично. Разозлившись, я швырнула его на стол.
— Послушай меня… — почему я тряслась в сто раз сильнее, чем когда бросала целого мужа? — Ты наденешь мой костюм и выберешь себе самую красивую женщину в городе. Ты не должен оставаться ничьим тайным любовником. Ты должен жить открыто и счастливо, понимаешь?
— Понимаю, — скучным голосом согласился Антон и отвернулся. — Ты решила бросить нас с Лехой оптом. К чему мелочиться, правда, милая?
Ох, как больно!
Надо просто быстрее сбежать, чтобы нареветься всласть в родном огороде.
Я кивнула, хоть он и не смотрел на меня, но голос меня уже не слушался. Взяв свою кофту, я допихала блокнот в сумку и направилась к выходу, ничего не видя перед собой.
В голове отрывочными завихрениями кружились все трагические женские персонажи мировой культуры разом: от Клеопатры до Анны Карениной. А потом и земля закружилась, выдернув меня прямиком из финала «Госпожи Бовари». А прежде с землей такого никогда не случалось, разве что в далеком детстве, когда Гамлет Иванович подкидывал меня в воздух.
Не сразу удалось сообразить, что это Антон подхватил меня на руки вместе с кофтой, сумкой и многочисленными книжными страдалицами.
Мы были одного с ним роста, и таскать меня — не самое полезное для спины занятие, учитывая, что Антон мало походил на атлета.
Испуганно притихнув, я даже втянула живот, чтобы меньше весить, но вряд ли это так работало. А потом земля вернулась на место, а вот Антон остался все также близко.
Мы оказались в кресле за его столом — вернее, это Антон в кресле, а я на коленях Антона.
Головокружительный кульбит.
— С ума сошел? — растерянно возмутилась я. — А если грыжу заработаешь?
— Где твои жестокость и эгоизм, которые так нравились мне? — вопросом на вопрос ответил Антон. И, — ой-йе— давненько в его голосе не звучало таких злобных интонаций.
— Я довела тебя до мазохизма? — печально поинтересовалась я.
Он отнял у меня сумку и бросил ее на стол. Туда же полетела и кофта.
Лишившись всей своей поклажи, я пообещала себе: еще пару секунд, не более — посижу себе спокойненько. Антон ведь так вкусно пах и был таким удобным.
— Хуже, — он откинулся в кресле, заложив руки за голову. Не удерживал, как будто точно знал, что меня словно приклеили. — Ты довела до мазохизма себя. Что за сцену умирающего лебедя ты тут разыграла?
— Умирающий лебедь — это не сцена, а хореографическая миниатюра, — пробормотала я себе под нос, глубоко уязвленная. Я тут! А он!
Вот и старайся во благо других людей, никаких аплодисментов и благодарностей.
Между прочим, я несколько дней собиралась с духом, чтобы совершить возвышенный акт самопожертвования во имя светлого будущего Антона. И у меня почти получилось — еще несколько метров, и я красиво бы покинула его, усыпанная ослепительным сиянием своего вееликодушия.
Антон насвистел — довольно точно и довольно насмешливо — всем известную мелодию Чайковского, правда, почему-то из танца маленьких лебедей. Я невольно фыркнула, уж очень она не подходила пафосу моменту, а потом, опомнившись, скорбно нахмурилась.
— Мирослава, давай все сначала. Тебе нужно побыть одной и все обдумать?
— Угм.
— Ты хочешь расстаться со мной?
— Угм.
— Ты хочешь остаться со мной?
— Угм.
Что?
Погодите-ка.
Да, кажется, он меня совсем запутал.
— Какие иезуитские экспресс-курсы ты закончил? — спросила я подозрительно.
Его глаза весело блеснули.
Обратный процесс перетекания из манекена опять в человека начался, и от этого невероятным образом в меня саму будто вливалась энергия. Теплая-теплая. Солнечная-солнечная.
Плохое настроение, так долго грызущее мою печень, как ветром сдуло.
Ну, привет, игривая и самым неожиданным образом возбудившаяся Мирослава.
Я повернулась так, чтобы лучше видеть его лицо. Привычно пощекотала его под подбородком. Утро. Щетина появится после четырех часов вечера. Плюс-минус.
— Думаешь, ты тут самый хитрый? Но не получилось ли так, что ты надул сам себя? — вкрадчиво спросила я и вдруг лизнула верхнюю губу Антона. Не думайте, что это только его застало врасплох, для меня такой поступок тоже стал сюрпризом.
— Каким образом, Мирослава? — тягуче, бархатно, очарованно прокатал мое имя-карамельку на языке Антон.
— Я ведь открыла для тебя все двери на свободу, не так ли? Ты мог уйти и не оглядываться. Без сожалений и чувства вины.
— Позволь уточнить, — Антон расстегнул верхнюю пуговку воротника-стоечки на моем платье. — Неужели эта дверь уже закрыта? Неужели я опоздал?
— Боюсь, что ты слишком нерасторопен, сладенький.
Еще одна пуговка из шести.
Я опустила глаза на его издевательски застывшие возле третьей пуговицы пальцы.
— Нерасторопен?
— Очень медленный.
— Как ты можешь так быстро передумать? — ах, какие искорки в его глазах. Ах, какие звездочки.
Забыв про игры и про все на свете, я прильнула к Антону с поцелуем, нежным-нежным и сахарным-сахарным.
Лучше бы нам было закрыть предварительно дверь, конечно.
Глава 28
— Экий перформанс, — голос богический Риммы прозвучал, практически, как глас свыше.
Подпрыгнув на Антоне, я так резко оглянулась, что едва не свалилась с кресла.
Вскочила на ноги и вытянулась по стойке «смирно».
Вы не видели, кстати, мой позвоночник? Кажется, я где-то потеряла его, потому что тело превратилось в желе.
Антон встал, усадил меня обратно в кресло — спасибо большое.
А то я сама бы на ногах ни за что не устояла.
— Кофе? — механически спросил он.
Римма Викторовна, глубоко шокированная, только головой покачала.
— Вы совсем обалдели? — спросила она заторможенно. — Хоть бы дверь закрыли.
Ага-ага. Все мы умные задним числом.
— Нет, от Мирославы, конечно, всякого можно было ожидать, — продолжала она, — но ты, Антон, взрослый, разумный человек! С чего бы это тебя опять потянуло на подростковый протест?
В смысле — от Мирославы всякого можно было ожидать?
В смысле — подростковый протест?
На Антона я боялась смотреть. А вдруг он сейчас падет перед нашей богиней на колени и станет умолять, чтобы она нас простила и не выдала брату? Это зрелище способно было разбить мне сердце.
Наверное, он ужасно напуган.
Римма Викторовна прошла туда-сюда по кабинету и остановилась прямо перед Антоном. Вылитая классная дама, заставшая ученика за разглядыванием неприличных картинок.
— Ты уже был однажды влюблен в жену своего брата, — проговорила она безжалостно. — Неужели это тебя ничему не научило?
Ну отомри же, радость моя.
Скажи ей, что это не ее дело.
Что это совсем не то же самое.
Что тогда ты был еще совсем мальчишкой.
Что я более осознанное решение.
Но Антон продолжал хранить молчание, и это убивало меня.
— Алеша никогда не должен об этом узнать, — заключила Римма Викторовна, — иначе это будет трагедия века. Все помнят, что у него слабое сердце? Как будто мало того, что его снова бросила жена!
Пфхх!
Как будто я была первой, кто ушла от Алеши.
Сама-то Римма Викторовна покинула его в первых рядах.