Я изливала свою любовь поцелуями и касаниями, я забирала Антона себе, присваивала, подчиняла. Растеряла последние остатки смущения, неловкости, неуверенности. Не думаю, что затрапезный номер мотыля до или после был свидетелем такого бесстыдства, но какая разница.
Я могла бы заниматься любовью вечно, да только к двум часам ночи жутко проголодалась.
Разумеется, доставки еды в номер здесь не предусматривалось, зато внизу работал круглосуточный бар, где подавались нехитрые блюда. Почти столовка.
В небольшом, по-дневному ярко освещенном зале было почти пустынно. Сонный дальнобойщик меланхолично ел суп за пластиковым столиком у окна. Два мужика тихо и смиренно принимали водку в углу.
— Хочешь выпить? — задумчиво посмотрев на них, спросил Антон.
— Хочу, — ответила я. — Хочу коньяк, пельмени и селедку под шубой.
Себе он заказал того же. Первым принесли, разумеется, пузатый графин с янтарной жидкостью. В ожидании еды я немедленно тяпнула и немедленно захмелела.
— Вот скажи мне, — пересев поближе к Антону, я водрузила себе на талию его руку и откинулась спиной на его грудь, — если бы прямо сейчас открылась дверь, и появилась твоя вдовица в стиле Мэрилин, ты бы снова ее захотел?
— О, — расслабленный, умиротворенный Антон засмеялся, — теперь ты ревнуешь не только к воображаемым женщинам, но еще и к бывшим?
— Оно само собой ревнуется, — призналась я доверчиво, — без моего участия.
— Совести у тебя нет, — вдруг заявил он.
— Нет, — кивнула я, потому что сейчас была готова согласиться с чем угодно, а потом запоздало опомнилась: — а? Почему это нет?
Уставшая официантка шмякнула на стол перед нами поднос с тарелками и ушла.
Никто из нас не пошевелился.
— Ты придумываешь всякую ерунду на ровном месте. А а ведь я несколько месяцев каждые субботу и воскресенье сидел на работе и с ума сходил от того, что ты проводишь эти дни с мужем.
Прежде, может, всего каких-то несколько дней назад, меня бы взволновали эти слова. И, что хуже всего, вероятно и ощутила бы себя польщенной. Но сейчас стало только очень-очень тоскливо: потому что я легко могла представить себя на месте Антона и слишком хорошо понимала все, что он тогда чувствовал.
Разумеется, я и раньше спрашивала себя, как Антон переживает мои семейные выходные, но предпочитала не сильно много об этом думать. Я вообще тогда жила, будто зажмурившись.
— Почему же ты молчал?
— А что я должен быть сказать?
И правда, что? «Разводись, Мирослава»? Разве это не то решение, которое человек должен принять только сам, по собственной воле?
— Я боялась уйти от Алеши, потому что не была уверена, что ты останешься со мной надолго. Я думала, что рано или поздно ты устанешь от этой сложной со всех сторон связи. Но, оставаясь женой твоего брата, я могла бы видеть тебя и дальше, ну, на всяких семейных праздниках.
Он как-то окаменел за моей спиной, потом коротко выдохнул и молча уткнулся носом мне в затылок. Два притихших голодных дурака перед целым подносом еды.
Дверь в бар открылась, и вошла Инна, про которую я совсем забыла в этой круговерти.
Ну кто мог знать, что стоит помянуть бывших, так одна из них тут же появится?
Она огляделась, отвернулась, снова посмотрела на нас, будто не веря собственным глазам, а потом решительно двинула к нашему столику.
— Вот блин, — сказала я.
— Он, — поддакнул Антон.
Я чуть отстранилась, чтобы дотянуться до подноса, и запихала в рот пельмень. Когда я ем, то глух и нем, верная тактика.
— Ну привет, — Инна села за наш столик напротив нас. Она выглядела уставшей. — Ехала я ехала, и вдруг поняла, что приехала. Ни километром больше, вырубаюсь. О, можно мне салат? Семь часов за рулем.
Я молча жевала, но приглашающий жест вилкой изобразила. Моя селедка под шубой — твоя селедка под шубой.
— Привет, — вежливо произнес Антон, — командировка?
— Чтоб ее, — с чувством воскликнула Инна и взялась за салат, одновременно призывая к себе официантку. Ага, так она и разбежалась. Нет, тут принято заказывать на кассе.
Я подвинула Антону его порцию пельменей и скомандовала:
— Ешь, пока хоть что-то осталось.
Инна посмотрела на меня с интересом. Оценила вилку в левой руке Антона, то, что правой он так и обнимал меня, и на ее бледных губах появилась насмешливая улыбка.
— А ведь я знала, — торжествующе провозгласила она, — я с самого начала знала, что вы шпилитесь! Красные перчатки на кухне!
— Дались тебе эти перчатки, — пробормотала я.
— А что твой прекрасный муж? Слепоглухонемой капитан дальнего плаванья?
— Бывший муж! Я подала на развод.
— Ого, — Инна отсалютовала вилкой, — мои поздравления, Антоша. Отбил жену у брата, вот так достижение.
— Спасибо, — на полном серьезе кивнул Антон.
Коньяк играл со мной странные шутки, и я прыснула.
Ничего смешного, правда.
Но почему-то все равно смешно, с каким злобным видом она это произнесла.
— Какая у людей жизнь интересная, — доев салат (порции здесь были совсем крохотные), Инна зевнула, прикрыв рот ладошкой, — прям санта-барбара. И что же, Алеша вас благословил? Хотя стойте, если бы благословил, то вы бы не ныкались по таким злачным местам, как это. Бедняжки.
Переглянувшись, мы с Антоном налили себе остатки коньяка, чокнулись и выпили.
— Вообще, — язык у меня малость заплетался, — Инна имеет полное право говорить тебе любые гадости, Антон, а ты должен почтительно слушать.
— Правда? — заинтересовался он.
— Ты бросил женщину в ресторане! Ужасно, ужасно. Не поступай так больше.
— Никогда.
Инна покосилась на нас с отвращением.
— У меня от вас изжога, — неделикатно сказала она.
— И правда, пора спать, — не стала спорить я.
О том, чем грозит Антону эта дурацкая встреча, я задумалась только на следующий день.
Вряд ли Инна помчится к Алеше, теряя тапки, с докладом. Кажется, Антон для нее остался уже в прошлом, что неудивительно. Она была яркой и умной женщиной, с чего бы ей долго сохнуть по тому, кто так бесцеремонно с ней расстался.
Но город у нас был маленьким, слово здесь, слово там, готов скандал.
Уже почти наступил полдень, но мы с Антоном все еще никак не могли до конца проснуться. Хорошо было бы встать, принять душ и отправиться на поиски какой-нибудь милой кофейни для завтрака, но двигаться не хотелось категорически.
Здесь, в этом дешевом номере, на кровати, которую скоро займет кто-то другой, было удивительно хорошо. Утро смыло ночные безумства, и мир казался чистым, новорожденным.
— Ты можешь делать все, что хочешь, — сказала я, перебирая его короткие жесткие волосы. — Говорить с Алешей или не говорить с Алешей. Все равно. Поступай, как тебе будет лучше.
— А тебе?
— Мне хорошо, когда тебе хорошо.
Он запрокинул голову, чтобы посмотреть на меня. По-утреннему небритый, все еще затуманенный ото сна.
— Ты убиваешь меня, — шепнул еле-еле, — как будто стреляешь в упор.
Ну здрасти.
Следующие несколько дней мы виделись так часто, что у меня почти не было времени сесть и как следует подумать об Антоне. Но я все равно постоянно думала о нем, копаясь в огороде или принимая клиентов, или даже занимаясь любовью.
Я так мало понимала его — а хотелось понимать больше и лучше. Человек-головоломка, который поразил своей двойственностью с первого взгляда, постепенно складывался в общую картину, как паззлы. Как оказалось, его фальшивая плюшевость не была откровенным притворством, Антон действительно умел быть плюшевым — с племянниками, например. Или со мной. Но была в нем и стальная воля, а главное — полная и абсолютная ответственность за собственные решения. Он не спешил делиться своими переживаниями и метаниями, замыкал их внутри себя, не позволив мне заглянуть за эту ширму целую весну нашего адюльтера.