— Да, — соглашаюсь. — Очень нужно.
========== 25. Одного из нас, но лучшего, ==========
Вода уже перестала причинять боль ранам, скорее, наоборот, успокаивала. Облака пара поднимались вокруг сидящего на сером покрытии меня, и я не хотел думать, куда девались потом. Рой вышел из воды и должен знать о ней всё, в том числе и то, что она мокрая и портит технику. Мэлло вот совершенно не беспокоился, его глазастая голова, покоящаяся на вытянутых вперёд, ну совершенно по-собачьи, лапах, занимала собой чуть ли не всю душевую кабину, и я зажался почти в угол. Текущая сверху по пластинам вода совершенно не беспокоила сайла, он даже не прикрывал внутренние глаза, то есть не делал их тусклыми. Не было рефлекса. Намокнув, шкура инсектоморфа потемнела и потеряла зеленоватый отлив.
Сайл молчал, казалось, он отдыхает или доволен временем, что проводит «со стаей». Меня же просто распирало от эмоций и желания обсудить хоть что-нибудь даже сильнее, чем буквально только что физически от члена внутри. Дискомфорт остался, но такой, как будто в живот несколько раз ударили, но не особо сильно. Голова немного кружилась, стоять было легче, чем сидеть. Подозрительно походило на признаки внутреннего кровотечения, о которых я читал и недавно, и пропасть времени назад одновременно. Но мысли о собственном здоровье тоже были не те, что хотелось думать.
Я потрогал кулон-кристалл на груди, который так и не снимал больше. Гладкая, но в то же время многогранная поверхность под пальцами принесла немного сосредоточенности и успокоения, я решился высказаться, а, точнее, спросить:
— Мэлло, люди же не похожи на вас, вашу расу. Я понимаю, что вам необходимо размножаться, вам были нужны женщины. Трахаете вы нас почему? Сложись всё иначе, мы бы вас… не стали. Это всё равно, что дикобраза!
Осекаюсь. Степень обидчивости сайлов мне до сих пор неизвестна, я со своей прямолинейностью могу опять остаться без ответа. Но Мэлло зажигает полосы интересом, три глаза с одной стороны смотрят теперь на меня, такого голого, сгорбленно сидящего под душем, и задающего всякие не очень умные вопросы.
— Хорус и Рой похожи, — возражает мне сайл. — Конечности, строение, половая система. Единицы совместимы, имитация размножения возможна.
— Не поверишь, это я уже давно понял, — хмыкаю. — Ну да, глаза, язык, жопа есть и у нас, и у вас. И у дикобразов.
— Нет понимания. Дикобраз.
— Животное такое с иголками, на тебя похоже, — бурчу. — Если на то пошло, люди и дикобразы сильнее похожи, а не трахаемся же. И не надо тут про разумность, я не о чувствах говорю.
Опускаю голову, чтобы сайл не заметил выражения лица, хотя сомневаюсь, что он в этом разбирается, как и в жестах. Не зря он говорил, что Рой восхищается приспособлением людей к общению — у чужих всё конкретно, информативно. Даже полосы под глазами просто уведомление «я это чувствую». А у нас и жесты, и мимика, и взгляды, интонации голоса и ещё сотни нюансов, которые значат намного больше слов, и зачастую полностью меняют их значение. Мы и не осознаём иногда, что выдаём себя. Может, это и есть причина того, что я осторожно, даже нежно, протягиваю руку и глажу одну из пластин на морде Мэлло. Мне проще. С ним — намного проще, чем с любым из людей. Можно расслабиться и не казаться лучше, чем есть. Потому что ни он, ни весь Рой и не знают наш идеал. То, какими мы хотим если не быть, то производить впечатление. Открытость же поначалу пугает, а потом, как меня сейчас, успокаивает. Единицы не лгут Рою. И мне это незачем делать.
— Хорус привлекает Рой. Мягкий. Однотонно-яркий. Небольшой.
— Напоминает вам… детей? — морщусь.
— Да, — соглашается сайл. — Желание заботы. И молодых самок. Которые входят в первый цикл размножения.
— Слушай, эти циклы… как это вообще? И почему важен первый?
— Давно было важно. Рой не знал детей, первый был отцом многим. Воспитывали случайных. Теперь не так.
— Да, я понял, что там, — киваю головой налево, — твой собственный сын. А до этого у вас было много самок и вы тоже знали, кто кому родня?
— Да. Потом было не важно. Потом — отцы лучше вынашивали собственных. Потом личинки перестали прорастать совсем.
— Думаю, что дальнейшее и последствия мне известны, — нервно вздыхаю. — Выходит, мы похожи на малолетних самочек. Ну так и обращались бы с нами так же!
— Хорус — не самки.
Хлёстко, просто, понятно. Немного обидно, но уже начинает мне нравиться. Скорее всего, Мэлло окажется прав, и я научусь быть с Роем. Конечно, как его убогая и неполноценная единица, которая, к тому же, напоминает самку, но и в общество людей, каким бы оно ни было после отлёта сайлов, я уже не вольюсь. Это как будто знать тайну, которую нельзя доверить, потому что и объяснить сам не сможешь, и не поймут, но и хранить её в себе невозможно. Мерзкий зуд в сознании.
— Так, всё, хватит, — пытаюсь встать, опираясь о стену. — А то так всю воду выльем.
— Замкнутая система, — уведомляет Мэлло.
И поддерживает оскользнувшегося меня одной из своих «рук». Вцепившись в неё, как в спасение, понимаю, что на самом деле гнётся та странно — больше назад.
— Они, — похлопываю сайла по шкуре без пластин, где-то около «локтя», — для детей же, да?
— Да, — соглашается Мэлло. — Ухаживать. Кормить. Держать рядом. Нести Рой.
Получается, что все остальные функции — общение, работа с машинами, ублажение наглых людишек вроде меня — побочные. То-то на них пластин нет. Хотя нет, есть. Постучав своим ногтем по почти аналогичной структуре у сайла, только закрывающей сверху и с боков весь его «палец», интересуюсь:
— А эти пластинки зачем?
— Потомство кусается. Важный орган.
Да, как именно кусаются маленькие сайлы, даже играя, я уже успел прочувствовать на себе. И всё-таки их эволюция устроила крайне грамотно, каждый орган чётко функционален, и сами они приспособлены, кажется, ко всему — даже к почти бесконечным межзвёздным перелётам: еды себе в любом поясе астероидов наловили и дальше. А мы так, бумажка скомканная, не долетевшая до корзины Творца или как там мы вообще получились. Кожаные мешки с мясом. Бурдюки, одним словом. Ничем не лучше тех же ярких слизней, те хоть рисовать умеют и сами себе Рой.
Отпускать меня сайл не спешит, но это и не попытка обняться. Просто держит, и я уже начинаю замерзать, поэтому и пытаюсь посопротивляться захвату:
— Всё, всё, я в порядке, сам дойду. Высушиться надо, я же не могу, как ты.
Мэлло топорщит, а потом резко складывает обратно пластины, и вода с них срывается. Да. Опять похож на собаку. Опять я подсознательно пытаюсь провести знакомую аналогию с приятными вещами.
— Ник не слышит? — спрашивает Мэлло, я бы сказал, что с надеждой, потому что полосы светятся неярким желтоватым.
— Эм… — мешкаю. — Да нет, ничего. Шумит что-то из оборудования, и твой пульс. Вот сейчас было. И сейчас.
Сайл выпускает меня молча, но продолжает внимательно следить, как я обсыхаю в потоках тёплого воздуха. Заботится. Но заинтриговал же тем, что я такого должен был услышать!
— Мэлло, а что не так-то? — оборачиваюсь к нему. — Чего я могу не услышать, что услышишь ты? Слух, знаешь ли, у тебя не врождённый.
Почти издеваюсь, но сайл неожиданно серьёзен:
— Мэлло. Как единицу. Одного. Мэлло думал, Нику будет легче, чем Рой. Отцы помогают потомству слышать, когда держат.
— Прости, — качаю головой. — Я понимаю, это важно, Рой надеется на твой проект, — кривлю уголок рта, — но нет. Ничего.
Мэлло дёргает головой, и под его глазами на секунду вспыхивает голубой и белый, чтобы тут же погаснуть. Эмоция. И сейчас это не приветствие. И не просто обозначение меня. Что-то другое. И перекрывает его обида, если сайлы вообще могут её испытывать. Неплохо было бы узнать, кстати.
— Мэлло, вы умеете обижаться? Отдельно каждый, или весь Рой может затаить обиду?
— Нарушение планов? — переспрашивает сайл.
— Вроде того. Ну, когда ты надеялся на один результат, а он другой. Или никакого. Когда ты что-то доказывал, а оказалось, что был неправ. Или кто-то другой сделал тебе неприятно, а ты не можешь ему отомстить.