С губ срывается смешок. Да, если бы благодаря черному пламени в крови я не чувствовала окружающих, решила бы, что это насмешка.
— Как я могу быть лучшей матерью, если даже не помню их?
— А разве обязательно помнить? — мама качает головой.
— Конечно! На уровне чувств — обязательно. На уровне…
— Какие чувства, Аврора, если ты их сама себе не позволяешь?
Ну вот, и она туда же.
— Что, если их у меня просто нет?
— Такого не может быть.
— Но я так чувствую!
Мама смеется и подается ко мне:
— Чувствуешь, что чувств нет? Это как?
На этом вопросе я теряюсь, а она осторожно, будто боится, что отниму, берет мои руки в свои.
— Послушай, дочка, в моей жизни было много всего. В частности, периоды, когда я в пьяном угаре не помнила даже себя. Но я никогда не забывала, что у меня есть дочь. Ненавидела себя, ненавидела за то, что вместо того чтобы дать тебе все, все самое лучшее, я снова пью. И снова пила. И снова думала о тебе. Это был такой замкнутый круг, по которому я летала, как заблудившийся дракон. Бесконечно. До тех пор, пока не приняла решение, что хочу быть с тобой. Хочу говорить с тобой, вот как сейчас. Хочу держать твои руки в своих. Хочу… — Она закусила губу. — Хочу познакомиться со своим внуком и, может быть, с ним провести гораздо больше времени. То время, которого я лишилась с тобой. Не проходит ни дня, чтобы я не думала, как сложилась бы моя жизнь, если бы во мне была хотя бы частица твоей силы. Сколько дней было бы у нас с тобой. Сколько минут… Ох, Аврора. Да каждая минута с ребенком бесценна. Они не просто быстро растут, они становятся взрослыми, даже будучи детьми. Особенно когда рядом нет того, кто о них позаботится. Ты должна была бегать на вечеринки, а не работать мне на лекарства, но я была слишком слаба. Слишком слаба, чтобы справиться со своей зависимостью и понять, как много я теряю, отдаляясь от самой любимой девочки. От своей дочери. От тебя. Да, я считала себя недостойной и загоняла себя в еще большие дебри. От безысходности, от страха… Поверь мне, какие бы страхи тебя не останавливали от того, чтобы снова сблизиться с твоими прекрасными малышами, они того не стоят. Ни единой потерянной секунды. Ни мгновения. Если ты пришла за советом…
Мама говорила все быстрее и быстрее, ее глаза заблестели от слез.
— Единственное, что я могу сказать — бросай все к наблам, все эти наши с тобой кофепития, и лети к ним. Лети к ним и скажи им, как ты их любишь. Даже несмотря на то, что с тобой случилось. Просто скажи это. — Она сдавила мои руки, но тут же их отпустила. — Потому что я с этим безнадежно опоздала, а вот ты… ты пока еще нет.
Чувства, которыми меня накрыло, были резкими и горькими. Как аромат дорогих сигарет или несбывшихся ожиданий с примесью отчаяния. Оглушенная ими, я на миг замерла, а потом притянула маму к себе. Она явно не ожидала, потому что затихла в моих объятиях, а я глубоко дышала, выравнивая свой эмоциональный фон — и ее. Забирая эту жуткую боль, отчаяние, смягчая их. Взамен наполняя надеждой и любовью, которой во мне в этот миг стало столько, что, казалось, ей можно было согреть весь мир.
— Ты не опоздала, — сказала я. — Это я слегка задержалась с ответом. Я очень рада, что мы нашли друг друга, пусть это и произошло не сразу. И я очень, очень рада, что ты у меня есть. Потому что я… Я все еще твоя дочь, мам.
В этот момент мама разрыдалась, а я прижимала ее к себе и гладила по голове. Каким-то загадочным образом зная, чувствуя, понимая, что должна сделать. Что нужно и можно сделать сейчас, и это понимание раскрывалось во мне по новому. Когда мама, всхлипывая, затихла, я еле слышно произнесла:
— Мне действительно нужно быть рядом с ними сейчас. Именно сейчас. Но я буду очень рада, если ты будешь приезжать к нам так часто, как сможешь. Хорошо?
Она судорожно вздохнула, положив руки мне на плечи:
— Да. Да, конечно. Я… я буду очень рада, Аврора.
Еще раз крепко обняв ее напоследок, я поднялась и поспешила к вальцгардам. Во флайс. Мимо продолжавших наседать журналистов, которые, впрочем, сейчас воспринимались как фон. Я сама не могла объяснить, что со мной произошло — ведь столько было уже слов и от Зои, и от Вайдхэна, да и моих собственных мыслей, но… Но. Мамины чувства будто раскрыли меня, или же меня раскрыло осознание того, что она мне говорила.
Какая разница!
Я едва дождалась посадки, а в комнату к детям влетела так, будто за мной гнались оголодавшие драконы.
— Что случилось, мам? — спросил Лар, который чесал растопырившей лапы Чешуйке пузо. Риа в этот момент завязывала ей на хвосте бантик, а Роа парковал игрушечные модели флайсов. — Ты так быстро встретилась с бабушкой?
— Нет. Да. — Я перевела дыхание, чтобы выровнять бушующие внутри чувства. — Я…
Три пары глаз выжидающе уставились на меня. Четвертая — укоризненно, потому что Лар перестал чесать виари животик.
— Я просто пришла сказать, что люблю вас безумно.
Роа уронил флайс. Риа открыла рот. Лар подскочил:
— Мама! Ты все вспомнила?
— Нет, — я приблизилась к ним. — Но это больше не имеет для меня никакого значения. Я просто хочу быть с вами. Быть для вас лучшей мамой. Если вы, конечно, позволите…
Я не успела договорить, потому что Риа отпустила огромный голубой бант, скуксилась и разревелась.
Чисто теоретически любой матери полагалось знать, что с этим делать, а вот на практике… я подбежала, опустилась рядом с ней на колени, коснулась ладонями щечек:
— Риа! Риа, что случилось?
— Я-а-ам… аааааа! — выдала дочь и вцепилась в меня пальчиками.
Мне оставалось только подняться, удерживая ее на руках. Впрочем, Риа держалась так, что никакая сила в мире не смогла бы девочку от меня оторвать. Пока я ходила по комнате, гладя ее по голове и слушая сдавленные всхлипы, то и дело переходящие в громкий рев, Лар с Роа смотрели на нас, застыв на одном месте. Виари тоже, она как плюхнулась на попу, так и сидела с большими глазами. Разве что хвост жил своей отдельной жизнью: поднимался и опускался, подметал пол вправо-влево, кончик то и дело дергался.
Я на все это обращала внимание, чтобы не думать о том, как плачет моя дочь. Хотя плакала она не горько, я не чувствовала боли или отчаяния, скорее, наоборот. От Риа исходили облегчение и неуверенная радость.
— А-ам… ма-ам! — наконец оторвавшись от меня, всхлипнула девочка. — Мам! Ты правда меня любишь? А их?
Она мотнула головой в сторону братьев.
Я прикрыла глаза. На миг, чтобы тут же открыть и коснуться губами лобика Риа.
— Да. Правда. Я очень-очень сильно вас люблю.
— Почему тогда ты раньше не приходила? — нахмурился Роа. — Почему только сейчас?
Где найти ответ на этот вопрос?
— Я не знала, как вести себя с вами. Я думала, что вы ждете, чтобы я вас вспомнила, а я не могла. Не вспоминала. Не… — я запнулась. — Не знала, как с этим быть.
— Мам, мы не хотим, чтобы ты нас вспомнила, — вступил Лар. — То есть хотим, конечно, но мы просто тебя любим. И хотим, чтобы ты была с нами.
— Ты же больше не уйдешь? — Риа снова вцепилась в меня с недетской силой.
От нее ярко полыхнуло тревогой. Не только от нее. Два других источника — мои сыновья, стояли рядом, заполняя ей все эмоции. Все чувства. И тогда я сделала то же самое, что делала инстинктивно у мамы: открылась, позволяя любви заполнить меня всю, как солнечный свет. Не только меня — я укутала этим чувством своих малышей, которые так долго меня ждали, и, видимо, зацепила Дрим, потому что та снова перевернулась на спину и вирчала так громко, что вся вибрировала, от кончиков лап до хвоста.
Дочь окончательно перестала всхлипывать, на лицах мальчишек расцвели улыбки.
— Мы сейчас сходим умыться, — предупредила я, — а потом вернемся, и будем играть все вместе. Где, кстати, ваша няня?
— За едой вышла, — ответил Лар. — Мы не хотели на кухне перекусывать, она пошла за вкусняшками.
— Совсем на шею сели и ноги свесили, да? Пока меня не было.
Сын счастливо улыбнулся:
— Ага!
В ванной я подтянула лесенку для мелких, чтобы помочь Риа умыться, открыла кран.