Дочка Анечка собак обожала, как и отец, – больших и страшных. Она не боялась их совершенно. Дрессировала вместе с отцом, а потом показывала на выставках. Очень уж новым русским хотелось иметь собаку с медалями, а когда на ринг выходит девочка-подросток с огромной послушной ей псиной, – это производит хорошее впечатление на арбитров. Училась она, как и отец, не очень, зато зарабатывала неплохо и готовилась к соревнованиям на звание «Лучший юный хэндлер России».
Когда Вовик Таню бросил и ушел к рыжей Жанке, заводчице мастино неаполитано, она даже не слишком огорчилась. Таня понимала, что и так уже счастлива. Ее жизнь опять текла по налаженному руслу и строилась на готовых формулах. У нее было много приятельниц-коллег. И она перетащила самых близких подруг – учительниц географии и химии – в свой клуб. По вечерам телефон звонил без передышки, она пила чай, гладила шерстяную собачью спинку и, прижав трубку плечом к уху, часами общалась с «девочками».
Они-то раньше думали, что болтовня – это фасончик-размерчик («сорок шесть – сорок восемь», как говорил ее бывший Вовик). Они-то думали, что работа – это отчеты, педсоветы, дура-директриса, непослушные дети и их назойливые родители. Они-то думали, что и слов таких нет: постав передних лап, дисквалифицирующий порок – перекус, и самое страшное – ложная щенность…
Ирина
Молодой врач-акушер родильного дома на северо-востоке Москвы Сергей Николаевич Самойлов был сильно раздосадован. «И ты, естественно, не смог отказаться?» – как въявь, слышал он укоризненно-язвительный голос жены. Сергей Николаевич был молод, проработал всего четыре года и совсем недавно сбился со счета принятых им новорожденных. «Раньше, при советской-то власти, чего только не было – профком, какой-то местком, спросить бы у кого-нибудь, что такое местком», – сидя за канцелярским столом в ординаторской, еле дыша от вплывающей в окна нежданной майской духоты, он мрачно рисовал на косо вырванном листочке дурацкие рожицы и почему-то никак не мог начать действовать.
Пантелеича в роддоме знали все. Отставной капитан-танкист, вдовый и бездетный, он практически жил здесь, с готовностью подменяя то дворника, то ночного сторожа, то приболевшего напарника. Рабочим местом его был стул у грузового лифта, которым он распоряжался полновластно, был необычайно галантен с роженицами и строг с молодыми отцами, любил пошутить с медсестрами и обсудить последние политические новости с дежурными врачами. Никто не помнит, чтобы он жаловался на здоровье, и на тебе – прямо у своего стула – шмяк на пол.
От жары Сергей Николаевич вконец расплавился и не мог сосредоточиться. Как нелепо – чтобы констатировать смерть, в роддом пришлось вызывать «Скорую помощь», бюрократы чертовы! А потом санитар дядя Костя отвез своего закадычного друга Пантелеича на каталке в морг. Что-то во всем этом было неловкое, неправильное – да все было не так, даже то, что в их роддомовском морге отродясь взрослый мужик не лежал, просто не могло быть такого!
Тот же дядя Костя ответственно заявил, что никакой родни у покойного не было, кроме двоюродного племянника в Перми, которого тот лет пятнадцать не видел. Милицейские и жэковские формальности взял на себя начальник АХО, а организацию похорон главврач поручил Сергею Николаевичу. По закону подлости заниматься этим надо было сегодня, в субботу – общевыходной день. Мало того, что ночь отдежурил…
Как ни странно, раздраженный, на грани ссоры разговор с женой привел его в чувство, он быстро дозвонился в ритуальную службу, и вполне толковый женский голос разъяснил, что надлежит сделать, и пообещал, что агент приедет в течение двух часов.
В конце концов, Сергей Николаевич сумел найти в этой дурацкой ситуации положительные стороны. Давно надо было разобрать шкаф с бумагами, а времени свободного не выдавалось. Кто-то из медсестер сбегал в палатку, и теперь в холодильнике было вдоволь сока и воды – а что еще надо в жару? Так что когда раздался стук в дверь, он был увлечен выбрасыванием в корзину бесполезных бумаг и, машинально сказав «Войдите», не сразу поднял голову.