Неожиданно Дженнифер действительно стало легче, и она, к своему изумлению, чуть было не рассмеялась. Господи, сколько же раз вечерами и ночами она вот так же лежала у себя в комнате, погасив свет и беседуя с Мистером Бурой Шерсткой. Ему, и только ему, она доверяла свои сокровенные мысли, свои переживания, свои печали и радости. Только эта потертая мягкая игрушка могла понять, что происходит в сердце подростка. Сколько же было их — этих тихих полуночных бесед с медвежонком, сколь о многом они успели поговорить, как много тем обсудили, сколькими секретами делились друг с другом. Он был с Дженнифер уже много лет, с того самого дня, когда она вскрыла блестящий подарочный пакет с надписью «С днем рождения», в котором оказался этот замечательный плюшевый медвежонок — подарок отца. Сам отец к тому времени был уже совсем плох, и эта игрушка оказалась его последним подарком. Буквально на следующий день отца увезли в больницу, откуда он уже не вернулся. Так вот все и получилось: умирая, он подарил ей игрушку — игрушку, ставшую ее единственным другом. Сам он оказался бессилен справиться со свалившейся на него напастью. Рак был безжалостен. Дженнифер вспомнила, что тогда, несколько лет назад, горечь утраты почему-то обернулась в ней чувством недоверия и даже неприязни по отношению к матери. Ей, тогда еще ребенку, казалось, что мама виновата в том, что не смогла спасти отца, не смогла отбить его у этой страшной болезни.
Дженнифер вздохнула и снова погладила медвежонка по голове. «Может быть, они и убийцы, — подумала она, обращаясь к игрушке так, словно была уверена, что медвежонок умеет читать ее мысли, — ну и что? Мы их не боимся. Они ведь все равно не сильнее и не страшнее рака».
Она стала убеждать себя в том, что, кроме рака, не боится ничего в этом мире, ничего — и никого. «Главное, что это не рак, а с остальным — справимся».
Вновь тяжело вздохнув, Дженнифер перевернулась с боку на бок и стала шептать в потертое плюшевое ухо:
— Нам как-то нужно осмотреться здесь. Слышишь меня? Мы должны понять, где находимся. Когда не видишь ничего вокруг, с тобой очень легко справиться. Не успеешь оглянуться — и ты уже покойник.
Дженнифер даже вздрогнула, когда произнесла это слово, — слишком уж правдоподобно и убедительно оно прозвучало.
— Ты оглядись вокруг, — вновь зашептала она, обращаясь к медвежонку, — оглядись и запомни, а потом расскажешь мне, что здесь к чему.
Прекрасно понимая, что все это полная глупость, она тем не менее приподняла мишку чуть повыше и поводила его мордочкой из стороны в сторону, так чтобы маленькие стеклянные бусинки, обозначавшие глазки, могли не торопясь оглядеть всю комнату. «Ну и что с того, что это глупо, — мысленно возразила сама себе Дженнифер. — Пусть глупо, пусть по-детски, зато я чувствую себя сильнее и увереннее».
В чем-то Дженнифер оказалась права: когда в очередной раз она услышала, как открывается входная дверь, она не впала в ступор, а ее тело не свело судорогой. Она просто повернулась на звук и стала ждать, надеясь на то, что ничего страшного не произойдет, что ее просто в очередной раз покормят или дадут попить. При этом в глубине души она каждую секунду ждала чего-то другого, нового и, несомненно, более страшного.
Она уже поняла, что, какие бы унижения и издевательства ни заготовили для нее похитители, не стоит рассчитывать на то, что это обрушится на нее внезапно и без предупреждения. Впрочем, не стоило ждать и того, что боль и позор будут недолгими. Мучить ее будут, судя по всему, от души. Дженнифер вдруг заметила, что ее руки привычно затряслись от страха. Тем не менее она заставила себя отвлечься, предоставив телу бояться самостоятельно, а разуму — также самостоятельно ждать и осмысливать происходящее. Каждая прожитая здесь секунда, каждый новый элемент окружающего мира, погруженного в темноту, — все это могло оказать ей помощь, быть может, даже спасти, а могло причинить страшную боль или, вполне возможно, убить.
Глава 21
Адриан лежал на кровати, свернувшись калачиком и положив голову на колени беременной — на шестом месяце — жены. Он медленно-медленно вдыхал исходивший от нее аромат и погружался во времена их далекой молодости. Она стала тихо напевать — что-то из песен Джони Митчелл, которые остались там, в забытых, безвозвратно ушедших шестидесятых. Кассандра гладила мужа по голове, перебирая пряди волос, а когда ее пальцы пробегали у него за ушами и спускались к затылку, Адриан начинал не на шутку волноваться: то, что он испытывал, уже выходило за рамки простой нежности и вплотную приближалось к чему-то более земному и давно забытому.