В общем, фотографии в папке «Розавязание» показались ему неприятными и подозрительными, но, разумеется, не настолько, чтобы ими заинтересовалась полиция. Отдельным списком в той же папке хранились ссылки на сайты с заголовками: «Только-только 18», «По праву совершеннолетия» и другими подобными. Знакомиться с содержанием этих интернет-ресурсов у профессора не было ни времени, ни желания.
С некоторыми другими папками и файлами ему пришлось повозиться. Адриан даже пожалел, что у него нет той ловкости в обращении с компьютером, которая свойственна представителям нынешнего молодого поколения. Он перебрал несколько десятков комбинаций с именем Сэнди, понимая, что имя девушки сохранилось в затуманенной памяти Розы Вольф лишь потому, что, по всей видимости, до сих пор часто упоминалось в их доме. Адриан предлагал компьютеру вариант за вариантом, но тот все так же бесстрастно отвергал их.
Адриан сосредоточился. Сначала он вспомнил все, что мать Марка Вольфа успела сказать о девушке по имени Сэнди, а затем постарался вжиться в психологический образ маньяка, сделав акцент не только на его сексуальных желаниях и отклонениях, но и на свойственной Марку Вольфу склонности к насилию. Потратив еще некоторое время, Адриан наконец добился успеха: пароль «УбитьСэнди» открыл ему доступ к очередной папке.
На первом же снимке Адриан Томас увидел совсем юную девушку, занимающуюся оральным сексом с весьма немолодым мужчиной. Профессора передернуло от отвращения: ему захотелось вымыть руки и выпить холодной воды.
Он чуть отодвинулся от письменного стола и вдруг понял, что сейчас, после погружения в чуждый ему мир грязи и похоти, больше всего на свете он хотел бы взять в руки томик стихов. Великое искусство поэзии должно было помочь ему очиститься от скверны виртуального мира, в котором, похоже, весьма комфортно обитал Марк Вольф. Адриан задумался, кого из великих поэтов выбрать в качестве спасителя от той грязи, в которую ему пришлось погрузиться. Наверное, лучше всего с этим справился бы Шекспир или, например, Байрон. Адриану Томасу хотелось вкусить этой чистоты — ритма, рифм и образов, воспевающих истинную любовь и пробуждающих настоящую, подлинную страсть, тревожащих воображение читателя, — в отличие от вызывающих отвращение фотографий волосатых потных мужчин, удовлетворяющих свое сексуальное желание с женщинами, загримированными под несовершеннолетних девушек.
Адриан отодвинулся подальше от стола и собрался было встать с кресла, но вдруг услышал голос сына.
— Подожди, папа. Ты не досмотрел до конца, — негромко, почти шепотом, произнес Томми.
Адриан резко обернулся, рассчитывая увидеть его где-нибудь рядом, в той же комнате. Ему хотелось обнять сына, прижать его к себе, но он по-прежнему был в кабинете один. При этом голос Томми звучал прямо у него над ухом.
— Что ты смотришь? — спросил его сын.
Голос лился легко и мелодично. Он звенел, как колокольчик, и Адриан вдруг понял, что принадлежал он не молодому, уже взрослому документалисту, и даже не студенту, а ребенку — девятилетнему мальчишке. Профессор вспомнил, что, когда Томми был маленьким, для него, отца, не было большего удовольствия, чем говорить с сыном по телефону: почему-то именно голос, именно эти неповторимые легкие интонации вызывали у него самые теплые отцовские чувства.
— Томми, ты где?
— Здесь, конечно, рядом с тобой.
Ощущение было такое, словно кабинет погрузился в плотный густой туман: чуть приглушенный голос звучал вполне отчетливо, но самого́ говорящего не было видно. Адриан едва не расплакался оттого, что не может ни разорвать эту непроглядную мглу, ни сделать один-единственный шаг сквозь туман, чтобы прикоснуться к любимому сыну. «Хотя бы раз, — подумал он, — еще один раз. Один раз обнять сына — и все».