Брайан же на некоторое время замолк. Профессор продолжал вести машину по улицам города. До квартала, в котором стоял дом Марка Вольфа, оставалось всего несколько минут. Адриан решил, что пора бы подумать над тем, в каком ключе стоит беседовать с маньяком-эксгибиционистом, пригласившим его на встречу. Любой следователь или частный детектив, подумал Адриан, наверняка догадался бы сам, какие именно результаты принесли поиски Вольфа во Всемирной паутине. Вне зависимости от того, что он там нашел, можно было сделать вид, что ничего особенного не произошло и что именно этого Адриан от него, собственно говоря, ожидал.
И вот, в то самое время, когда он всячески пытался сосредоточиться на загадке исчезновения Дженнифер, к нему в мысли совершенно бесцеремонно влез младший брат, которого, как казалось, в эти минуты гораздо больше интересовала его собственная смерть и все, что с ней было связано. Он заговорил с Адрианом таким тоном, словно тот уже измучил его бесконечными расспросами:
— Понимаешь, Адри, в какой-то момент я почувствовал, что оставил в прошлом какую-то часть самого себя. Причем часть немалую и очень важную. Я пытался найти эти частицы своего «я», пытался собрать себя воедино, но безрезультатно. Я оставил самого себя там, куда мне уже было не суждено вернуться. Моя жизнь превратилась в своего рода ширму… или заглушку, закрывающую бездонную дыру, которую мне так и не удалось ничем заполнить. Насколько я понимаю, такое бывает со многими, кто возвращается с войны. К счастью, не со всеми. Я же испил чашу так называемого посттравматического синдрома сполна. — Брайан немного помолчал, затем вздохнул и продолжил: — Понимаешь, братишка, я побывал там, откуда вернулись далеко не все. А ведь я тогда был еще очень молод, считай, совсем мальчишка. Я видел смерть, я сам убивал и в один прекрасный день понял: ни хрена я от этого не избавлюсь. Война всегда будет оставаться во мне, и, что бы я ни делал, как бы я ни пытался забыть ее, она всегда будет сидеть у меня в душе, выгрызая ее изнутри.
Адриану хотелось возразить брату: «Ты не прав, все на самом деле не так. Мы теперь гораздо лучше разбираемся в природе посттравматического синдрома и в методах его преодоления. На эту тему были проведены серьезные исследования, и я тебя уверяю: наука не стоит на месте. Да, в какой-то момент тебе пришлось тяжело. Но это вовсе не значит, что все ужасы войны останутся с тобой навсегда. Люди научились преодолевать этот барьер. Многие вернувшиеся с этой и других войн живут теперь совершенно нормально…»
Впрочем, говорить вслух он этого не стал. «Какой смысл, — подумал Адриан. — Говорить об этом надо было тогда, пока Брайан был жив. А сейчас уже поздно. Поздно и бессмысленно».
Адриану вдруг показалось, что он сумел хотя бы частично разгадать тайну ухода брата. Брайан вернулся из мира войны, из мира смерти и окунулся в мир закона. Он оказался зажат между рациональным и иррациональным. Ему, к сожалению, так и не удалось разобраться, что есть что и как отделить одно от другого. Внутри его словно что-то сломалось и рассыпалось, и он отчаянно пытался выстроить самого себя заново.
И не смог — вот и все.
Адриан повернул голову и посмотрел на сидевшего рядом с ним Брайана. Тот был одет в безукоризненно сшитый костюм — своего рода адвокатскую униформу. Брат был, как всегда, опрятен и собран. В то же время в его голосе слышались несвойственные ему мягкость и растерянность. Адриан едва узнавал брата. Тот всегда был человеком решительным и целеустремленным, способным сделать нелегкий выбор и биться за принятое решение до конца. Умел он и защищать своих клиентов так, словно их интересы были его собственными. Видеть его подавленным, слышать в его голосе признание поражения было не просто непривычно, но казалось совершенно невероятным.
Вдруг Адриан вздрогнул: лицо Брайана было залито кровью. Большое красное пятно расплывалось по его белоснежной рубашке. С той стороны, откуда смотрел на брата Адриан, дырки в голове, в районе правого виска, видно не было, но в том, что она там есть, не могло быть сомнений.
— Знаешь, Адри, что меня больше всего удивило? — как ни в чем не бывало продолжил говорить Брайан. — Ты оказался совсем не таким, каким я привык тебя считать. Сам посуди: мы все видели в тебе эдакого «гнилого интеллигента». Из чего состояла твоя жизнь? Из поэзии и научных исследований. Я и представить себе не мог, что ты окажешься таким упертым парнем. Решил для себя, что нужно держаться, — и держишься до конца. Если честно, я, наверное, не пережил бы смерть собственного сына, и, когда стало известно, что Томми погиб в Ираке, я очень перепугался — за тебя в первую очередь. Признаться, поступок Касси меня ничуть не удивил, зато ты сумел вновь удивить меня. Я был уверен, что смерть Кассандры подкосит и тебя. Но ты опять выкарабкался. Когда все это происходило, я украдкой говорил себе: «Брайан, а ведь ты был прав». Я действительно не женился, не завел детей просто потому, что всегда боялся слишком сильно привязываться к людям. Таким уж я вырос — настоящим эгоистом. Живешь себе один и горя не знаешь. Отвечать нужно только за себя и за свои поступки. Что было в моей жизни? Клиенты да судебные дела. Я, конечно, вкладывал все душевные силы в работу, но все равно это нечто иное. Это не семья. Я не допускал никого в свою жизнь. Мне так было легче. По крайней мере, не нужно было беспокоиться и переживать за близких людей.