Майкл подумал, что, несмотря на все различия в их «творческом методе», Христо и Жанна Клод смогли бы оценить всю значимость их с Линдой достижений.
Он приглушил музыку, гремевшую в динамиках.
— Ну и ладно, — произнес Майкл с оттенком насмешки в голосе, словно готовясь выдать шутку, понятную лишь им двоим. — Номер Четыре осталась без Лоретты Линн.
Дженнифер уже больше не понимала, в сознании она или нет. И в сонных видениях, и наяву ее окружали кошмары. Она чувствовала, что силы оставляют ее, словно некая жуткая пиявка высасывала из нее все жизненные соки. Она никогда раньше не задумывалась о том, что должен испытывать умирающий человек, но сейчас была уверена, что с ней происходит именно это. Если бы она стала есть, это не спасло бы ее от голодной смерти. Если бы она пила, то все равно умерла бы от жажды. Она стискивала в объятиях Мистера Бурую Шерстку, но слова ее на сей раз были обращены к покойному отцу: «Папочка, я иду к тебе. Дождись меня. Я уже скоро».
Всего лишь один раз ей позволили навестить его в больнице. Она была еще маленькой и очень боялась, а он лежал на своей постели в вечернем сумраке, в окружении аппаратов, издававших странные звуки; к его тонким, почти прозрачным рукам были присоединены какие-то трубки. Эти руки, казалось, принадлежали кому-то другому, ведь Дженнифер знала, каким сильным он был, как легко мог поднять ее на своих руках и как без особого усилия, словно пушинку, носил дочь по комнате. Но у рук, которые видела Дженнифер, не хватило бы сил даже на то, чтобы погладить ее по голове. Это был ее отец, и в то же время это был не он. Дженнифер была напугана и сбита с толку. Она хотела бы протянуть руку и коснуться его, но боялась, что даже от легкого прикосновения его тело распадется на части. Она надеялась, что отец улыбнется, успокоит ее, даст понять, что все в порядке. Но у него не хватало сил и на это. Его взгляд беспокойно бегал по сторонам, и казалось, он то и дело засыпал и просыпался вновь. Мать сказала тогда, что в таком странном поведении отца виноваты обезболивающие таблетки, но Дженнифер сразу подумала, что на самом деле это смерть примеряет его на себя, словно костюм. Девочку спешно выпроводили из комнаты еще до того, как аппараты зафиксировали неизбежный исход. Дженнифер вспомнила, как ей тогда подумалось, что человек на кровати — не тот, кого она всегда знала как своего отца. Это должен был быть какой-то самозванец.
Сейчас она поняла, что с ней происходит то же самое: все то, из чего состояла когда-то Дженнифер, уничтожено.
Выхода не было. Мир за пределами ее темницы больше не существовал. И вокруг не было ничего, только черный мешок на ее голове. Ни мамы, ни Скотта, ни школы, ни дома, ни комнаты с ее вещами. Всего этого никогда не существовало. Действительность состояла лишь из мужчины, женщины и видеокамер. И так было всегда. Дженнифер родилась в этой тюремной камере, и умереть ей тоже предстояло здесь.
Она подумала, что становится похожа на своего отца в больнице. Она тоже угасает — медленно, но неотвратимо.
Она живо представила себе, как однажды, задолго до того страшного дня, отец пришел к ней и рассказал о том, что серьезно болен. «Но ты, милая, не волнуйся. Ты ведь знаешь, что я борец. Я буду бороться изо всех сил. И ты можешь мне в этом помочь. И тогда с твоей помощью я смогу справиться. Вдвоем мы победим».
Он не справился.
И она ничем не смогла ему помочь. Совершенно ничем. Она страдала от этого. В своем воображении, перебирая все эти воспоминания, она говорила ему сотни, тысячи раз о том, как ей жаль, что она никак не смогла ему помочь.
Впервые за все время своего заточения Дженнифер не хотелось плакать. На ее щеках не было слез. Рыдания больше не сдавливали ей горло. Мышцы ее рук и ног, позвоночник — все ее тело было расслаблено.
Как бы сильно ее отец ни боролся, все было бесполезно. Болезнь оказалась намного сильнее. Вот и с нею, его дочерью, произошло то же самое: она была не в силах противостоять этому.
И еще одна мысль посетила Дженнифер. Она подумала, что, если бы у нее была возможность погибнуть в борьбе, это в любом случае было бы лучше, чем просто позволить убить себя. И тогда, увидев своего отца вновь, она могла бы сказать ему: «Как и ты, папа, я сделала все, что могла. Просто они оказалась гораздо сильнее».