Рука профессора остановилась на небольшом томике: это был сборник стихотворений поэтов — участников Первой мировой войны. Адриан раскрыл книгу наугад. Итак, Уилфред Оуэн, «Dulce et Decorum Est», отсылающее к фразе Горация («Отрадно и почетно умереть за отечество»). Адриан впился взглядом в первую строчку: «Мы шли, хромая, истекая кровью».
«Да, — подумал он, — это оно: то, что мне нужно, и тот, кто мне нужен».
Он трижды перечел короткое стихотворение, а затем закрыл глаза и сделал глубокий вдох.
Первыми на него обрушились не зрительные, не слуховые, не осязательные ощущения. Первое, что он почувствовал, был запах.
Пахло густым горячим маслом и раскаленным ржавым металлом. Вскоре к запаху добавился и привкус горячего железа на языке. Дым начал разъедать глаза, стало невыносимо жарко. Так, словно кто-то большой и сильный скомкал весь мир и швырнул его в раскаленную докрасна печь. Адриан Томас задыхался. Воздух был настолько густым и горячим, что с трудом проникал через гортань в легкие. Адриан перестал понимать, что с ним происходит. Он прекрасно знал, что не спит, и в то же время подсознательно требовал от себя проснуться. Неожиданно его швырнуло куда-то вперед, затем подбросило вверх и вновь впечатало в сиденье и спинку кресла, которое показалось почему-то очень жестким. Затем на него обрушился шум. Нет, не шум — страшный грохот и рев задыхающегося, терзаемого на предельно высоких оборотах мотора. Его продолжало швырять в разные стороны, словно по палубе катера, несущегося по штормовому, кипящему морю. Неожиданно, перебивая рев двигателя, до его слуха донесся голос, невероятно знакомый и такой родной:
— Отец! Ты, главное, держись, дальше будет хуже.
Ошарашенный, Адриан Томас открыл глаза.
Куда-то пропало его любимое кресло, исчезли стеллажи с книгами. Не было больше и самого кабинета.
Его швыряло от борта к борту в тесном кузове «хаммера», несущегося по пересеченной местности.
Послышался металлический лязг, переходящий почти в хруст, и мотор завыл свою оглушительную песню на еще более высоких оборотах. Адриан Томас повернулся к человеку, сидевшему рядом, и одними губами прошептал:
— Томми…
Судя по всему, вид у него при этом был достаточно жалкий и комичный. Сын профессора в это время держался одной рукой за поручень над головой, а другой прижимал к себе телекамеру. И смеялся — смеялся в полный голос. Кевларовая каска с надписью «Пресса» сползла ему на глаза. Темно-синюю куртку с такой же надписью Томми обмотал вокруг шеи, чтобы было удобнее держать камеру. «Какой же он молодой, — подумал Адриан, — какой молодой и какой красивый!»
— Отец, ты хотел поговорить? Говори. Давай обсудим то, что тебя волнует. Учти, времени у нас в обрез. Мы вот-вот подъедем к тому месту, где я погиб.
Услышав эти слова, сидевший за рулем молодой морской пехотинец в камуфляжной полевой форме, с лицом, замотанным какой-то черной тряпкой, из-под которой виднелись такие же темные, почти непрозрачные, солнечные очки, повернулся к ним и деловито пояснил:
— Гребаный фугас под песком. Хрен ты его увидишь из машины. С самого начала было понятно, что не хрен было сюда ехать. Отымеют нас здесь, ой как отымеют. Соберутся всей Фалуджей и отымеют, на хрен.
Эти слова были исполнены какого-то непонятного Адриану черного юмора. По крайней мере, выслушав водителя, все сидевшие в кузове морпехи засмеялись. Вот только получилось это у них как-то невесело.
Адриан огляделся. Рядом с ним в пассажирском отсеке сидели несколько бойцов с оружием на изготовку. Отсмеявшись, они в знак согласия с высказанной водителем мыслью покивали, а один еще и добавил: «Какого хрена мы сюда поперлись? Видели же, что лучше места для засады не придумаешь». В полумраке набитого людьми кузова лица этого человека было не разглядеть, но в его голосе Адриан услышал не только озлобленность, но и какую-то обреченность, готовность вновь пережить то, что должно было вот-вот случиться. Затем в разговор вступил пулеметчик, заглянувший внутрь кузова из люка в крыше, где он сидел, высунувшись по пояс. Парню было не больше двадцати-двадцати одного года. Его глаза закрывали большие мотоциклетные очки; остальная часть лица была покрыта толстым слоем пыли и грязи. Он разомкнул губы и, сверкнув зубами, прокричал, стараясь перекрыть рев двигателя: «Не нужно было сюда ехать. Вообще не нужно». Он явно обращался непосредственно к Адриану и старался избегать в присутствии пожилого человека крепких выражений. «И зачем нас погнали на это дурацкое задание? С первой мили все было понятно». В этот момент сидевший на переднем пассажирском сиденье чернокожий лейтенант, с суровым лицом и холодным взглядом профессионального военного, отложил микрофон рации и, обернувшись, посмотрел на своих подчиненных.