Дженнифер совсем растерялась. Она недоумевала, почему ей потребовалось так много времени, чтобы сообразить, что тряпку заменило что-то другое. Для такой перемены должна была быть какая-то причина, но какая именно? Девушка знала: причина эта должна быть важной. Но в чем она? Это ускользало от понимания пленницы.
Осторожно перевернувшись на спину, Дженнифер подняла руки к лицу. Ощупав пальцами щеки, она затем прикоснулась к глазам. Вместо прежнего покрывала теперь на лице девушки оказалась шелковая маска, закрепленная на затылке. Она нащупала узелок, в котором уже запутались ее волосы. Потом потрогала цепочку на шее: та осталась на месте. Дженнифер понимала, что сможет снять маску без больших усилий. Вероятно, это будет стоить ей пучка волос, который придется вырвать вместе с завязкой. Но зато она увидит место своего заточения. Она бережно положила Мистера Бурую Шерстку на кровать рядом с собой и начала работать пальцами над мягкой, податливой материей. Вскоре ей пришлось прерваться.
Откуда-то издалека вновь послышались крики младенца.
Во всем этом не было никакого смысла. Как мог здесь оказаться ребенок? Дженнифер попыталась привести свои мысли в порядок. Детский плач имел какое-то отношение к тому месту, в котором она находилась. Что это такое: квартира? Дом, плотно примыкающий к другому дому? Или у мужчины и женщины, похитивших ее, есть маленький ребенок? Ребенок — значит, материнство, ответственность, что-то нормальное, естественное. А в том, что случилось с ней, не могло быть ничего нормального. Вокруг ребенка выстраивается целый мир: мини-вэны, кроватки, коляски, прогулки в парке, — но все это, казалось, осталось в другой жизни. «Колпака на моей голове больше нет. Теперь — маска. И я могу ее снять. Может быть, они этого и хотят от меня. А может, и нет. Я не знаю. Я хочу делать так, как будет лучше для меня, но я не знаю, что в данном случае для меня лучше».
Вдруг Дженнифер стала задыхаться, как от удара в живот.
«Они были здесь. В этой комнате. Пока я спала. Они сняли колпак с моей головы и надели на меня маску, и я при этом даже не проснулась. О господи боже…»
Казалось, уже в сотый раз она не смогла сдержать слез. Удушье. Рыдания. Она чувствовала, как маска намокла от слез. Обняв Мистера Бурую Шерстку, Дженнифер принялась шептать ему: «Слава богу, хотя бы ты все еще со мной! Только благодаря тебе я не в полном одиночестве».
Будто в агонии, Дженнифер каталась по кровати. Наконец ей удалось взять себя в руки, ее дыхание стало выравниваться, она успокоилась, и судороги, бившие ее тело, утихли.
Но как только она перестала рыдать, ребенок издал протяжный душераздирающий вопль. Этот звук эхом прокатился по темному миру, в который была заключена Дженнифер. Далекий. Неуловимый.
Девушка снова наклонила голову, пытаясь сообразить, откуда шел звук. Она в очередной раз встретилась с чем-то недоступным ее пониманию. Словно на секунду-другую детские крики напомнили ей о том, что за черной пеленой, скрывающей ее глаза, существует целый мир. Затем звуки смолкли — так же внезапно, как проникли в ее сознание, — вновь оставив пленницу во тьме неизвестности.
Дженнифер опять принялась бороться с захватившими ее чувствами. «Так, больше никаких слез. Хватит плакать. Ты же не маленький ребенок».
Она не позволяла себе думать, что, вероятно, она все-таки еще ребенок.
На мгновение ее посетила ужасающая мысль, что это был ее собственный плач, ее всхлипывания и вопли, что она слышала саму себя, вернувшуюся в младенческое состояние.
Она сделала глубокий вздох. «Нет! — сказала она себе. — Это была не я. Я — здесь. А звуки — там. Будь бдительна!» — внушала она себе.
Дженнифер и раньше говорила себе это уже много раз, но ей до сих пор не было понятно, на что именно должна быть направлена ее бдительность.
Со свойственной ей проницательностью, девушка заметила одну закономерность: как только она пыталась обуздать свои чувства, происходило нечто, что сводило на нет все ее усилия; и тогда ей не оставалось ничего иного, кроме как вновь предаться безысходному отчаянию, столь же мрачному, как обступившая ее тьма.
«Именно это им от меня нужно», — подумала она.
Дженнифер вновь вся обратилась в слух. Она не понимала, как реагировать на звуки, производимые ребенком: поверить в надежду? наоборот, испугаться?
Было ясно, что они значат что-то важное, но Дженнифер не могла понять что. Сознание собственного бессилия опять довело ее почти до слез. Но мысль о том, что все рыдания до сих пор ничем не помогли ей, удержала Дженнифер от очередного приступа истерики.