– Твой дед…
– Алтанай, да.
– Ясно.
Одно непонятно. Почему она сразу не призналась о своих подозрениях? Секунду помявшись, Глухов повторяет свой вопрос вслух.
– Хотела присмотреться. Понять, – девчонка замолкает, чтобы облизать пересохшие губы, – нужно ли мне это.
Обдумывая сказанное, Герман на какое-то время виснет:
– А-а-а. Типа, проверить, достоин ли я такого счастья?
– Типа того, – хмыкает. – А почему «подозрениях»?
«У вас есть какие-то сомнения на этот счет?» – повисает неозвученным в воздухе.
Глухов перекатывается на бок, чтобы иметь возможность беспрепятственно наблюдать за Иманой:
– Послушай, я не хочу как-то опорочить память твоей матери, но помимо меня в то время у Дарины были и другие мужчины. Потому далеко не факт, что твой отец именно я.
Так странно об этом говорить. Лежа на твердом полу. Глядя в глаза друг другу…
Ну, давай. Ответь хоть что-нибудь! А она молчит. И медленно опускает веки, с трудом борясь со сном и усталостью. Это Глухов может понять. Бесконтактный бой требует колоссальной энергии. Даже удивительно, что ее хватило так надолго, после случившегося всплеска. По всему, девчонка разряжена в ноль.
Ругая себя, что не сделал этого раньше, Герман достает аптечку. Берет спиртовые салфетки, обтирает рану на шее у девушки. А та даже не морщится.
– У меня о матери нет ни одного светлого воспоминания. Вряд ли ее можно опорочить. Уж точно не в моих глазах, – шепчет Имана, едва ворочая языком: – Простите. Меня, кажется, сейчас вырубит…
И ведь вырубает. Даже когда Глухов поднимает Иману на руки, чтобы отнести ее в спальню, та ни на секунду не приходит в себя. Висит в его руках безвольной сломанной куклой.
– Пиздец, – комментирует Михалыч, когда Герман выходит в коридор.
– Помоги открыть дверь.
Герман осторожно опускает девушку на кровать. Машинально накрывает ее одеялом. Как будто делал это тысячи раз, когда она была маленькой. А поймав себя на этом, хмыкает.
– Есть хоть малейший шанс, что она сказала правду? – интересуется стоящий за спиной Глухова начбез.
– Есть хоть малейший шанс, что ее признания слышали только мы? – вместо того, чтобы ответить, перефразирует Герман.
– А, да. Ребята слишком далеко стояли. Она же почти шептала. Так это правда, выходит?
– Не знаю. Но, Коль, если это как-то просочится наружу…
– Да ты чего?! – шипит Михалыч. – За кого ты меня принимаешь? Нет, я, конечно, косячу в последнее время, но… Ты тогда меня лучше уволь, к хренам! Но не обижай подозрениями!
На эмоциональную речь начбеза Герман коротко кивает.
– Проехали.
Михалыч немного расслабляется. Чешет плешь:
– Как я понимаю, подробностей от тебя мне не дождаться?
Глухов неопределенно пожимает плечами. Какие бы у него ни сложились отношения с Кабановым, некоторые подробности его жизни были и остаются тайной для всех. Таков его путь. Он не сам его выбрал, но это тот самый случай, когда из игры живым не выйдешь. Слишком много на нем завязано.
– Очевидно, ее видения из той же области, что и способности отмудохать, даже пальцем тебя не коснувшись? – Глухов поднимает на Михалыча строгий укоризненный взгляд. Тот примирительно выкидывает перед собой руки: – Нет-нет, я не лезу… Но, Гер, это как раз видели все.
– Болтают?
– Не-а. Наоборот, притихли. Словно мешком прибитые.
– Значит, расслабься. Уверен, очень скоро они найдут какое-то рациональное объяснение увиденному. Скорее всего, заставят себя поверить в то, что им просто почудилось. Так комфортнее психологически. Да и ты не забивай голову.
– Легко сказать – не забивай. Ага.
Михалыч закатывает глаза. Снова ведет по лысине. Зачем-то кобуру поправляет.
– Что будем делать?
– Жить.
– Мне так всем и сказать? – скисает Михалыч. – Ты же видел, что они, – кивает на дверь, – растерзать ее были готовы.
– Это до того, как ты скомандовал «фас». Потом мужики здорово растерялись.
– А ты бы хотел, чтобы было иначе? – изумляется начбез.
– Да нет, Коль. На кой мне здесь конченые отморозки?
Разговор прерывает телефонный звонок. На том конце связи Елена. Не ответить невесте Герман не может. Тем более что в последний раз он и так ее вызов сбросил.
Так нравящийся ему голос на этот раз скорей походит на визг.