Отношение внешнего и внутреннего
Внутреннее есть основание, представляющее собою лишь форму одной стороны явления, пустую форму рефлексии внутрь себя, и сторону отношения с другой формой. Внутреннему противостоит внешнее, как другая сторона отношения, как пустая форма рефлексии в другое. Тождество внутреннего и внешнего есть наполненное единством тождество рефлексии внутрь себя и рефлексии в другое, содержание. Внутреннее и внешнее представляют единую целостность. Это единство делает их содержанием.
Внешнее есть поэтому, во-первых, то же самое содержание, что и внутреннее. То, что внутренне, налично также внешне, и наоборот. Явление не показывает ничего такого, чего не было бы в сущности, и в сущности нет ничего, что не проявлялось бы. Но, во-вторых, внутреннее и внешнее, как определения формы, противоположны друг другу, так как внутреннее есть абстракция тождества с собою, а внешнее есть абстракция голого многообразия или реальности. Но ввиду того, что они моменты единой формы и существенно тождественны, в абстракции тό, чтό есть лишь некое внутреннее, есть также лишь некое внешнее; и тό, чтό есть лишь некое внешнее, есть также пока лишь некое внутреннее. – В бытии вообще или в чувственном восприятии понятие есть пока лишь внутреннее, оно есть нечто внешнее бытию или чувственному восприятию, есть некое субъективное, лишенное истины бытие и мышление. Понятие, цель, закон также пока лишь внутренние возможности, а в природе и духе вначале они лишь внешние.
Каков человек внешне, т. е. в своих действиях, таков он в действительности не смотря на то, чтό он заявлял о своих внутренних добродетельных и моральных намерениях и умонастроениях. Если его внешнее действие не тождественно с его внутренним содержанием, то одно так же бессодержательно и пусто, как и другое.
Отношение внешнего и внутреннего есть вместе с тем снятие голой относительности и явления вообще. Но так как рассудок фиксирует внешнее и внутреннее в их раздельности, то обе эти пустые формы одинаково ничтожны. – Как при рассмотрении природы, так и при рассмотрении духовного мира, очень важно надлежащим образом понять характер отношения внутреннего и внешнего и остерегаться ошибки, будто лишь первое есть существенное, что только оно, собственно говоря, имеет значение, а последнее, напротив, есть несущественное и безразличное.
Воспитание и образование ребенка состоит в том, что он, существовавший сначала в себе и, следовательно, для других (для взрослых), становится также и для себя. Разум, наличный в ребенке сначала лишь как внутренняя возможность, осуществляется посредством воспитания, и, наоборот, религия, нравственность и наука, которые сначала рассматривались ребенком как внешний авторитет, начинают сознаваться им как свое собственное и внутреннее. Так же, как с ребенком, обстоит дело и с взрослым человеком, поскольку взрослый, противно своему предназначению, остается в плену у своего естественного знания и воли.
Мы живем в такое время, когда многие люди в своих корыстных целях пытаются навязать другим абсурдные, нелепые представления и мнения, скрывая внутреннее и искажая внешнее. Поэтому замечания Гегеля о соотношении внутреннего и внешнего не потеряло и не потеряет своего значения.
Часто при суждении о других людях, давших нечто хорошее и значительное, пользуются ложным различением между внутренним и внешним для того, чтобы утверждать, что это – лишь их внешнее. Внутренне же они стремятся к чему-то совершенно другому, к удовлетворению своего тщеславия или других таких же достойных порицания страстей. Это – воззрение зависти, которая, будучи сама неспособной свершить нечто великое, стремится низвести великое до своего уровня и таким образом умалить его. Наблюдая похвальные дела других, говорят о лицемерии, чтобы свести их значение к нулю. Хотя человек может в том или другом отдельном случае притворяться и многое скрывать, он, однако, не может скрыть своей внутренней природы вообще, которая непременно проявляется в протяжении жизни, так что также и в этом отношении можно сказать, что человек есть не что иное, как ряд его поступков. В особенности грешит перед великими историческими личностями и искажает их истинный облик, так называемые исторические биографии своим противным истине отделением внешнего от внутреннего. Вместо того, чтобы удовлетвориться простым рассказом о великих делах, совершенных героями всемирной истории, и признать их внутренний характер соответствующим содержанию их дел, историки считают себя в праве и обязанными выискивать мнимые скрытые мотивы, лежащие за сообщаемыми ими явными фактами. Они полагают, что историческое исследование обнаруживает тем большую глубину, чем больше ему удается лишить доселе почитавшегося и прославлявшегося героя его ореола и низвести его в отношении его происхождения и его настоящего значения до уровня посредственности. Они рекомендуют изучение психологии, в частности психоанализ (сейчас это так называется), как вспомогательную дисциплину для такого исследования биографий, потому что так мы узнаем-де, каковы те подлинные побуждения, которыми вообще руководился человек в своих действиях. Вместо рассмотрения всеобщих и существенных черт человеческой природы психоанализ делает предметом своего рассмотрения преимущественно лишь частные и случайные влечения, страсти. Историки видят в желании власти, денег, удовлетворения страстей и влечений настоящие побудительные причины потому, что в противном случае не получила бы подтверждения предпосылка о противоположности между внутренним (умонастроением действующего) и внешним (содержанием действия). Но так как согласно истине внутреннее и внешнее имеют одно и то же содержание, то мы вопреки этому мудрствованию историков должны определенно утверждать, что если бы исторические герои преследовали лишь субъективные и формальные интересы, они не свершили бы совершенных ими дел. Имея в виду единство внутреннего и внешнего, мы должны признать, что великие люди (как и любой другой человек) хотели того, что они сделали, и сделали то, чего хотели.