—Мы с твоим отцом? Нет, не особо… Я в те времена держался особняком.
—А что ты можешь рассказать о маме? Она сама ничего не говорит о своем прошлом.
—Что хочешь узнать?
—Какая она была?
Генри задумывается. —Почти такая же, как сейчас. Она всегда была—
—Только попробуй, —предупреждаю я, таким тоном, что дает ему понять: скажешь не то—отрежу причинное место и выброшу в Раппаханнок.
—Уверенной в себе. Как тебе? Она знала, чего хочет, и только это имело значение.
—А чего она хотела?
—Тебя, —отвечает он без колебаний. Я чувствую вес этих слов, будто удар в грудь.
Кортеж машин медленно проплывает мимо, пока мы продолжаем пить. Маленькая мисс Спат восседает на заднем сиденье кабриолета, любезно предоставленного Gentry’s Auto неподалеку от 301— й. Она машет толпе, сияя, ее пурпурно— розовая атласная лента перекинута через грудь. Вспоминаю неоновую вывеску у мотеля, эту руку, парящую в воздухе, машущую так, будто ты королевская особа, даже если это не так. Ее тиара украшена пластиковым жемчугом и ракушками. Помню, как все девочки мечтали стать маленькой мисс Спат в моем детстве. Это что— то значило, будто ты достаточно особенная, чтобы однажды уехать из этого города. Я никогда не носила эту тиару, но это меня не остановило.
—Не подержишь? Секунду. —Генри передает мне стакан, затем лезет в задний карман. Достает сложенную пачку листовок. Отделяет верхнюю, как долларовую купюру.
Смотрю на листовку и понимаю, что она изменилась. Скайлер вырос. Это уже не фото младенца из старой листовки, а состаренная версия. Ему лет шесть.
—Как ты…?
—Это называется прогнозированием возраста. Отправляешь фото, и они цифровым способом старят человека до его нынешнего возраста. Увеличивает шансы, что кто— то его узнает.
Генри плывет против течения парада, пробираясь сквозь марширующий оркестр. Его взгляд прикован к телефонному столбу впереди. Он достает из кармана горсть кнопок и прикрепляет уголки листовки к столбу, будто делал это сотни раз. Тысячи.
Я вдохнул в Генри энергию. Возродил его стремление. Дал ему надежду. До наших сеансов любая надежда, которая у него оставалась на то, чтобы найти сына, выцвела до тупой покорности. Теперь она горит ярко.
Кендра хватает меня за запястье. — Что происходит?
— О чем ты?
— Между вами двумя?
— Я же сказал. Генри — старый друг.
— Вы ведете себя не просто как друзья.
— И что? Я стараюсь не защищаться. — А если мы и правда не просто друзья?
— Я волнуюсь за тебя, — говорит Кендра. — Думаю, тебе стоит остановиться.
Я выдавливаю беззвучный смешок. Она смертельно серьезна. — Перестать что?
Кендра качает головой. — Ты не экстрасенс.
В груди поднимается волна гнева. Я перестаю замечать людей вокруг.
— Ты не можешь ворваться в жизнь этого парня, — говорит она, — и притворяться, будто способна ему помочь…
— Если бы ты хоть раз потеряла того, кто для тебя важен, ты бы поняла. Я говорю тихо, чтобы эти слова остались только между нами.
— А ты кого— нибудь теряла?
— Тебя.
Генри возвращается. Берет свое пиво. Он чувствует, что что— то изменилось с его ухода. — Все в порядке?
— Все отлично, — говорю я. Мы пьем молча, пока Кендра кипит.
— О— оу, — говорит Генри. — Только не оборачивайся.
— Что? Я поворачиваюсь.
— Я же сказал, не смотри…
Я замечаю Шарлин и ее подруг, устроившихся у обочины. У Шарлин новая прическа — химическая завивка, которую хоть пулей не пробей. По бокам от нее восседают тетя Милли и мама Мэй, все трое развалились в складных креслах, будто держат совет. Шарлин размахивает миниатюрным американским флагом в одной руке и сигаретой Pall Mall в другой. Ее невозможно не заметить в этом ярком цветочном муумуу.
— Лучше пойдем отдадим дань уважения крестной.
— Просто помаши и иди дальше, — предлагает Генри.
— Шарлин это не понравится…
— Она выживет.
— Хочешь еще пива? — спрашиваю я. — Этот раунд за мной.
— Потише, — говорит Генри.
— Ты за мной следишь?
— Может быть.
Может, это жара и пустой желудок, но все вокруг кажется скользким. Влажность сгущается, заставляя меня потеть. Я должен был провести здесь весь день, предсказывая людям судьбы, но алкоголь, чаны с кипящим маслом и сахарной пудрой оставили на коже жирный налет.
Я не могу сосредоточиться на разговоре, хотя Генри и Кендра продолжают говорить. Я слышу, как она спрашивает: — Ты правда думаешь, он все еще там?
— Я знаю, что да.