— И какие же части тебя не устроили?
— А-а-а. Знаешь, что меня не устроило, Гилберт… знаешь, что было плохо?
— Ума не приложу.
— Лошадки…
— Карусель?
— Ага, лошадки вредные были. Они меня заплевали.
— Не может быть.
— А вот и может.
— Где? Не вижу, где эти плевки?
— Высохли.
— Лошадки из стеклопластика сделаны, Арни.
— И что? Ух, вредины. Еще и кусались, ой!
Я умолкаю. Не тот у меня сейчас момент в жизни, чтобы вести такие дискуссии.
Мимо нас проезжает «додж-коронет» семьдесят третьего года с компанией молодняка в кузове. Арни машет, а я высматриваю ту черноволосую девчушку из Мичигана. С тех пор как она зацепила меня тогда в «Сливочной мечте», высматриваю ее повсюду — охота узнать, как она выглядит при дневном свете. Наверняка есть у нее веснушки, или конопушки, или щербинка между передними зубами — какая-нибудь незабываемая особинка. Мелькнула тогда в луна-парке эта Бекки — и как сквозь землю провалилась.
Разворачиваюсь к дому. Арни плетется следом.
— Гилберт, я не вру.
— Что-что?
— Про лошадок. Зачем мне про них врать? Они — это…
— Что «это»?
— Лошадки. Они были фени… фены… фены-мены. Э-э-э.
— Надо говорить «фено́мены».
— Да знаю я, Гилберт. Ешки-ложки.
Арни хочет уцепиться своими короткими, толстыми пальцами за мою шлевку для ремня. Многократно тычет меня в бок. Обычно я не возражаю, но сегодня это напоминает обо всем, что меня достало, и я его одергиваю:
— Не смей!
Вытащив палец, он шарахается в сторону. Смотрит в землю. Мимо проезжает пикап с какими-то незнакомыми людьми. На сей раз Арни не машет.
— Грузовичок в точности как у меня. Гляди.
Арни по-прежнему смотрит в землю. Почему-то любой мой окрик для него — нож острый. Можно подумать, я за последние четыре дня ни разу не сводил его на аттракционы, не закармливал попкорном и всякими сластями, не стоял столбом перед каруселью, пока он пятьдесят четыре раза кряду катался на лошадке, — как будто ничего этого не было в помине. Не помнит он хорошего, а жаль.
Выпятил нижнюю губу, задержал дыхание, бордовый, как свекла. Не иначе как через минуту мозги у него лопнут и он тут концы отдаст, а поскольку я грех на душу брать не хочу, приходится ласково звать его по имени — это у меня хорошо получается.
Мелкий не отвечает. Сморщился, побагровел еще сильней, кулачки сжал, да так, что костяшки побелели. Мимо с ревом несется в сторону города красный грузовик, но никто ему не машет.
— Твой любимый цвет, — напоминаю ему.
У него аж конвульсии начались, вены на шее вздулись, кожа вокруг глаз морщинами пошла и стала как рельефная карта.
— Арни, угадай, кто ты есть. Угадай. — Пару секунд выжидаю. — Ты — феня. Фен. Э-э-э. Не могу выговорить. Ты — феня-меня. Или как правильно сказать? У меня, наверно, не получится, Арни. Но это ты и есть. Фе-ном. Ты — феном?
Ему вдруг становится интересно, кто же он такой; конвульсии прекращаются.
— Подскажешь мне, дружок?
— Конечно, Гилберт.
Я раз за разом повторяю «Фе-ном», а он знай фырчит «ффффф».
— Нет, не получится у меня, но я-то знаю: это ты и есть.
— Я тоже знаю, Гилберт.
Тут самое время предложить ему поторопиться домой, чтобы заручиться поддержкой Эми.
— Она же сегодня в школе, на работе, Гилберт.
— И то верно. А ведь если она этого слова не знает, то и спросить будет не у кого.
— Это точно, Гилберт. — Он берет меня за руку, и мы шагаем к дому.
В разговорах ему нравится повторять мое имя. У меня такое впечатление, что этим он себе доказывает, как много знает.
На Вайн-стрит оставляем позади методистскую церковь, которая спонсировала приезд луна-парка. Арни замедляет шаг. Предвижу, что сейчас он вырвется и побежит туда, где были аттракционы, а потому говорю:
— Вот оно. Есть, Арни.
— Что-что-что-что! — тараторит он.
— Ты, дружок, — феномен!
— Точно! — нараспев подтверждает он.
— Давай наперегонки до дома.
Не дав ему возможности рвануть на территорию церкви, пускаюсь бежать. Он следом.
Когда мы носимся наперегонки, у меня метода такая: вырваться вперед, а квартала через два-три слегка притормозить и дать ему со мной поравняться, чтобы у самого нашего дома позволить ему обойти меня на какие-то считаные дюймы. Но сегодня надо ему показать, кто тут главный.
Бегу быстро, даже для меня. Свернув на нашу подъездную дорожку, начинаю прыгать, как чемпион. Оглядываюсь — и что я вижу: Арни сошел с дистанции, развернулся и бредет к церкви.
С Арни всегда так: если даже кто его обогнал, тот все равно лузер.