Мама объявляет:
— Я приехала за своим сыном.
Радиодиспетчер прерывается на полуслове; две секретарши поднимают головы и раскрывают рты, а молодой полисмен ест глазами шерифа Фаррелла и словно спрашивает: каковы будут мои действия?
Не отрывая взгляда от своих черных ботинок, шериф говорит:
— Для начала необходимо заполнить вот эти бланки.
— Нет, я бланков не заполняю.
— По правилам полицейского делопроизводства…
— Нет, Джерри. Веди сюда моего мальчика.
— Но, Бонни…
— Мальчика. Я жду моего мальчика.
Шериф Фаррелл переводит взгляд на молодого полисмена, и тот мгновенно исчезает в глубине коридора. В считаные секунды из-за угла появляется Арни. Молодой полисмен объявляет, что Арни свободен и может идти.
На выходе все так же звенит или звякает колокольчик. Я оборачиваюсь и вижу, что шериф Фаррелл сгорбился в своем кресле, не в состоянии, как мне показалось, переварить мамин вид. С силой захлопнув стеклянную дверь, я вновь привожу в движение колокольчик, надеясь, что уж его трезвон выведет шерифа из этого состояния. Но шериф даже не содрогнулся.
Едем домой. Арни вклинился между мамой и мною. Эми с Эллен — сзади. Втапливаю педаль газа в пол, но машина не может выйти из сорока миль в час. Радио не работает. Мама так крепко стиснула Арни, что тот аж посинел. Представьте себе губную гармошку: она издает примерно такие же звуки, как наша мама. Я давно заметил, что ее плач звучит как губная гармошка.
В зеркале заднего вида отражается Эми, которая сдерживает улыбку. Она оглядывает нас всех и переполняется счастьем оттого, что мы выступаем единым фронтом, как и положено семье. «Разве ж это семья?» — вертится у меня на языке. Легковушкам и грузовикам обогнать нас нелегко, поэтому я включаю «аварийку» и прижимаюсь к обочине.
Вдалеке показалась водонапорная башня.
Мама так вцепилась в Арни, что у него на левом предплечье уже можно разглядеть следы от ее пальцев. Она пролила столько слез в шевелюру младшего сына, что сторонний наблюдатель может решить, будто Арни сегодня ходил купаться.
Мы высаживаем Эллен у «Сливочной мечты» и едем к дому. На ужин Эми готовит эскалопы. Я накрываю на стол, Арни прижимается к маминым ногам.
24
Для Эндоры моя мамаша стала чем-то вроде лох-несского чудовища. Казалось, слух кочует от тех, кому посчастливилось ее лицезреть, к тем, кто мечтает взглянуть на нее хоть одним глазком. В нашем супермаркете по этому поводу смели все запасы фотопленки — каждый рвется первым запечатлеть обновленную и улучшенную Бонни Грейп.
Уже через пару часов после того, как она выцепила Арни из обезьянника, на закрытом совещании в ратуше обсуждался план дальнейших действий. А вчера утром на порог нашего дома подбросили корзинку с завернутой, как младенец Моисей, в кулек литературой по диетическому питанию и запиской: «От Эндоры — с любовью». Показать маме эту подборку я перепоручил Эми, но та отказалась со словами «Себе дороже». И припрятала книги в своей комнате за пластинками Элвиса. Уж кому-кому, а Элвису не помешало бы ознакомиться, борову этакому.
На еженедельном собрании «Ложи Лосей» престарелые дядьки с волосатыми ноздрями и мясистыми ушами пустили шапку по кругу. Насобирали ни много ни мало семьдесят два доллара и сколько-то центов. Цифра по здешним меркам астрономическая, ведь большинство «лосей» — простые фермеры, которые в этот засушливый сезон и без того еле сводят концы с концами. Многие из них — Харли Бэрроуз, Майло Стивенс, Джонни Титман, Джерри Гэпс — по молодости волочились за моей матерью. А теперь нет-нет да и заведут о ней разговор. И ведь каждый при случае не упускает возможности изложить свою историю о том, как моя мать разбила ему сердце. «Твоя мать, Гилберт, — докладывал Майло Стивенс, — изрешетила нас, как град — стекло». По словам Филби Бакстера, «Бонни Уоттс была восьмым чудом света». Это признание он нашептал мне прямо в магазине, пока его женушка затаривалась одноразовыми тарелками. И вот каким-то таинственным образом к нам попал белый конверт, подписанный печатными буквами «Для Бонни», а в нем семьдесят два с гаком доллара. И к наличности приложена визитка врача-диетолога из соседнего Мотли. Деньги Эми вернула с припиской: «Спасибо, но мы не можем это принять».
Я-то «лосей» хорошо понимаю. В конце концов, отбить утраченное (в чем бы ни измерялись потери) — абсолютно естественное желание, которое и подталкивает старичков к борьбе за похудение моей матери. Как будто с ее стройностью к ним вернется молодость.