В ответ киваю.
— И что ты обнаружил, когда прибежал домой?
Отвожу глаза.
— Что твоего отца уже выносят из дома. Верно?
Не поворачивая головы, встаю, отряхиваю прилипший к ногам гравий. От мелких камешков остались вмятины.
— На похоронах никто не видел твоего горя. Никто не видел твоих слез.
Поднимаю на нее глаза.
— Ты этим горд.
Это так, но я помалкиваю. Она сверлит меня взглядом. Крепко зажмурившись, начинаю хохотать. Пронзительно, аж трясусь, сморщился весь.
— Гилберт.
Хохочу. От души хохочу и хохочу.
— Гилберт.
Опять смех. Уже напряженный.
— Никто не помнит, когда ты в последний раз плакал…
Но тут уже пускаюсь наутек.
— Гилберт, постой.
Я даже не оглядываюсь. Мчусь, как нахлестанный. Срезаю путь по чужим участкам, перемахиваю через забор Хойсов. Перебегаю Мейн-стрит, дальше — мимо бакалеи Лэмсона, мимо кафе «Рэмп». Напрямик через задний двор Меффордов, но там спотыкаюсь об их ванночку для птиц.
Дома взлетаю наверх и забиваюсь к себе в комнату. Вытираю вспотевшие ноги, руки… мокрым лицом зарываюсь в подушку.
Вечером отказываюсь от ужина. С наступлением темноты не спускаю глаз с окна. Дверь надежно приперта ящиками комода.
Сейчас уже ночь; баррикаду не убираю. Гляжу в окно: высматриваю мерцание спички, костерок в долбленом арбузе, хоть какой-нибудь знак от нее, подобие белого флага.
Так и не дождавшись никакого знака, засыпаю.
30
Суббота, первое июля (через пятнадцать суток — день рождения нашего слабоумного), на часах — семь часов сорок с лишним минут утра; еду в муниципальный аэропорт Де-Мойна встречать сестрицу-стюардессу, она же психологиня.
Оказавшись примерно в миле от нашего городка, решаю все же проехать мимо своей бывшей школы. Казалось бы, вчерашнее «прощай» было последним, но меня так и тянет увидеть ее хоть одним глазом, под занавес.
На тринадцатом шоссе разворачиваюсь, да так, что покрышки визжат.
За целый квартал вижу, что туда уже группками стекается народ. Сожжение назначено на десять утра, но сейчас уже с полсотни человек собралось. На меня накатывает дурнота; закладываю еще один крутой вираж — и прочь из города.
Хорошо, что есть времечко остановиться и слегка размять ноги. Торможу на окраине Эймса, возле «Бургер-барна». Снаружи — стилизованный амбар, с черно-бело-красной вывеской, которая вечерами подсвечивается. Захожу, осматриваюсь. Вся еда — с бумажным запахом, от оранжево-синих стен кружится голова, за стойкой — мальчишка с брекетами: помирает, как хочет развести меня на заказ. Сдается мне, схожую работенку подыскивает для себя Такер. Мальчишка меня поторапливает, а поскольку он не снял микрофон, это разносится на весь зал: «Сэр, вы готовы сделать заказ? Да-да, вы, сэр, заказывайте!»
Выхожу оттуда, как в тумане… в дверях чуть не налетаю на молодую пару, толкающую коляску с пухлым младенцем, и говорю:
— Не ту постройку сжигают.
И, только усевшись за руль, соображаю, что новоиспеченные родители ни сном ни духом не ведали, о чем я говорю. Моя паранойя раздувается до таких масштабов, что на протяжении нескольких миль я все время смотрю в зеркало заднего вида — не гонятся ли за мной копы с мигалкой? А что, той парочке ничего не стоило меня заложить: дескать, на выходе из «Бургер-барна» замечен молодой субъект, небритый, в грязной одежде и с замашками поджигателя.
Умчался на приличное расстояние, но пока ни сирены, ни мигалки, ни задержания.
Приехал я на час раньше и решил покататься по центру Де-Мойна. Вот гигантские здания, огромные автосалоны и больницы размером, пожалуй, с Москву. А вот Эквитабл-билдинг, некогда самое высокое здание в Айове. Когда отец возил нас с братом Ларри в Де-Мойн, он всегда говорил, что это самый высокий небоскреб во всем штате, и почему-то всякий раз я чувствовал свою исключительность, разглядывая вместе с отцом и братом нечто исключительное.
Вижу купола капитолия: огромный золотой и четыре зеленых поменьше.
В такую жару на улицах ни души. В деловом районе Де-Мойна, этом удивительном месте, между зданиями построены крытые переходы. Так что ни покупателям, ни бизнесменам не нужно выходить на жару. Я проезжаю под одним из таких переходов и сквозь тонированное стекло вижу людское кишение. Ну, то есть народ мельтешит внутри, в прохладе кондиционеров, зато тут, снаружи, улицы Де-Мойна — все мои.
Проезжаю мимо большого, относительно нового концертного зала под названием Общественный центр, где выступают важные шишки. Через дорогу — музей под открытым небом, там есть одна гигантская скульптура. Это лежащий на боку каркас зонтика. Выкрашенный в зеленый цвет. От ливня под ним не укроешься: это же не что-нибудь, а произведение искусства.