— Ну нет, когда все это закончится, я уеду. Подумываю свозить мальчиков в Сент-Луис. А «Сент-Луис», по-твоему, не странно звучит?
Пожимаю плечами.
— Кен терпеть не мог Сент-Луис. А мне кажется, название благозвучное.
С каждой минутой волосы распускаются, придавая ей несколько безумный вид, так что версия мужеубийства кажется вполне правдоподобной. Я уже почти удивляюсь, зачем было так долго тянуть.
— Ты сейчас подумал, что это я его убила. По глазам вижу. Я всегда читала твои мысли по глазам.
— Наверно, — говорю, — правильнее будет сказать: я подумал, что такое не исключено. Ну, то есть что мистера Карвера убили вы.
— Гилберт, — начинает она таким тоном, словно просит еще одну упаковку хлеба или справляется о цене риса, — мыслимо ли убить человека, который давно мертв?
— Метко сказано, — говорю я.
Она и сама это знает. И чтобы завершить этот победный раунд, бросает сигарету в жестянку, которую я до сих пор услужливо держу перед ней. В магазин входит Даг. Губы перемазаны шоколадом.
— Мамочка, — зовет он.
— Мамочка уже идет, милый.
Из жестянки начинает валить дым.
— Прощай, Гилберт.
Она выходит из магазина. Бобби Макбёрни распахивает для нее дверцу, и, прежде чем сесть в автомобиль, миссис Карвер опускает на лицо черную вуаль вдовы.
40
После похорон мы с Эми сразу едем домой.
Мама спрашивает:
— Ну, как прошло?
Эми отвечает:
— Хорошо. Народу пришло меньше, чем на папины похороны, но все равно порядочно. Музыки не было, так что служба долго не продлилась.
— Как и жизнь, — говорит мама.
Я направляюсь к лестнице, пряча за спиной жестянку из-под кока-колы.
— На что тебе эта банка? — кричит мне вслед мама.
Пожимаю плечами и смеюсь, не придумав разумного ответа, но не останавливаюсь. У себя в комнате протираю от пыли уголок самой нижней полки стеллажа. Заглядываю в банку и вижу окурок со следами помады. Вспоминаю ощущение знакомых губ. Мне никогда в жизни не доставались ни призы, ни голубые ленточки, ни именные таблички, но, устраивая банку в ее новом доме, по соседству с пенопластовым стаканчиком, где хранятся арбузные семечки от Бекки, начинаю думать, что в конечном счете, видимо, заслужил кое-какие знаки отличия.
В ванной рассматриваю себя в зеркале. А что, неплохо. Расстегиваю ремень на своих коричневых синтетических брюках, отстегиваю галстук; к двадцати четырем годам обзавелся только пристежным галстуком. Учиться завязывать нормальный галстук не собираюсь. Причина в том, что мой отец, затянув петлю вокруг шеи, подал пример, которому неохота следовать. Такой ход мыслей вообще отвратил меня от галстуков; исключение делаю лишь для самых торжественных случаев — для похорон. На похоронах я бывал трижды. В первый раз — у отца, когда мне было семь лет. Потом, в десятилетнем возрасте, — у дедушки Уоттса. Жил он в Мартинсбурге, это на другом конце штата, а умер оттого, что на него завалился трактор.
Включаю душ и шагаю под струи.
Мне сейчас, когда на голову льется вода, а по комнате разбросаны траурные шмотки, пришло в голову, что мои братья, сестры, мама и я — последние из Грейпов.
Мама была у своих родителей единственным ребенком и в раннем детстве потеряла мать. Дед по отцовской линии Лоренс Грейп умер от пьянства еще до моего рождения. Человеком он, похоже, был скупым и желчным. У него родилось двое сыновей: мой отец Альберт Лоренс и его брат Гилберт Палмер Грейп. Гилберт Палмер погиб на фронте. Во время Второй мировой войны его самолет был сбит, и покоится дядюшка рядом с другими Грейпами, могил через несколько от моего папы. Если не ошибаюсь, моя другая бабушка, Дотти Грейп, прокляла моих маму с папой за то, что они не назвали Ларри в честь Гилберта Палмера. Так что после моего появления на свет наша семья пришла в восторг: у них появилась возможность умаслить бабушку Дотти, которая коротала свой век в Олдене, штат Айова. Последние восемь или девять лет бабушка Дотти живет (если можно так выразиться) в доме престарелых. Забыла всех и вся. Мама ее презирает, а мы помним лишь то, что она выпускала каждому из нас в лицо сигаретный дым, мы кашляли, а она добавляла еще. По сути, бабушка Дотти мертва. Ни тетушек, ни дядюшек, ни двоюродных братьев и сестер у нас нет.
Переключаю воду на кран, чтобы наполнить ванну. По примеру Арни добавляю туда пенную жидкость. Розовый флакон почти полон — нужда в пене возникает редко. В последний раз братца удалось искупать неделю назад.
Медленно погружаюсь в горячую воду, покрываюсь пузырьками пены, торчит одна голова. Концы волос намокли. От жаркого предзакатного солнца и горячей воды потеет лицо; в горле першит. В такие моменты отчетливо понимаю, зачем одним требуется Иисус, другим — наркотик, третьим — «Бургер-барн»: что угодно, лишь бы перекантоваться. Дрочу, вызываю эрекцию. Вынимаю затычку, но из ванны не вылезаю. Когда воды остается совсем мало, облегчаюсь прямо туда. У меня вырывается стон, которого, надеюсь, никто не слышит.