— Хочешь, — спрашиваю, — я с ней поговорю?
— Не надо.
— Она же совсем малявка.
— Согласна. Утром задам ей жару.
— И это правильно, — говорю, хотя прекрасно знаю, что к утру Эми смягчится.
Иду наверх, тоже через две ступеньки. Эми идет проверить маму и забрать оставшийся батончик. Эллен заперлась в туалете, и я, проходя мимо, слышу, как ее рвет.
— Спустить за собой не забудь, — говорю ей из-за двери.
Ответа нет. Ее опять выворачивает.
— Молодежь… — бормочу себе под нос и, рухнув на кровать, запускаю левую руку в трусы.
Часть пятая
43
— …ей сняли брекеты — и она впервые в жизни как с цепи сорвалась. То она королева красоты… то христианка… а теперь является домой за полночь.
Эми обшаривает глазами мое туловище, распростертое на постели. Переворачиваюсь на живот, чтобы скрыть эрекцию — ту самую, с которой вчера заснул.
— Объясни ей, Гилберт, как нужно строить отношения с парнями… открой ей истинную мужскую природу. Теперь, когда у нее ровные зубки, я опасаюсь худшего.
— Ладно-ладно, я с ней поговорю.
Эми не умолкает, и, чтобы заглушить этот бубнеж, я кладу голову на матрас и накрываю подушкой. Да еще поплотнее прижимаю сверху, пока сестра не уходит.
Первым делом надеваю какие-то трусы и красную с желтым футболку с логотипом универа штата Айова (это альма-матер Дженис). Чтобы отлить, вынужден задержать дыхание: после Эллен туалет провонял блевотиной и пивом. Иду дальше по коридору и стучусь к ней в дверь.
— Открыто.
— Привет, Эллен.
Моя сестрица лежит на своей розовой постели; опухшая физиономия облеплена волосами. Читает «Нэшнл джиогрэфик». Добрейшим голосом спрашиваю:
— Когда это ты пристрастилась к таким изданиям?
— Да вот только что.
— Так и за умную недолго сойти.
— А ты никому не говори.
— Люди растут. Твой выбор литературы подтверждает мою теорию, что люди растут.
— На самом деле я не читаю. Я картинки смотрю.
И правда, перелистывает страницу за страницей.
— Для меня большое облегчение, что ты на самом деле не читаешь.
Отбрасывает с лица волосы. Не хуже меня знает, зачем я пришел к ней в комнату, и сейчас мы оба просто играем в молчанку.
— Господи! — Эллен, скорее всего, говорит это с единственной целью: оттянуть начало разговора.
— Что такое?
— Ты глянь.
Показывает мне две фотографии представителей какого-то первобытного племени, затерянного в Африке или неведомо где. На первой изображен мужчина с огромным желтым кольцом в носу.
— Ой, — говорю я.
— Ты вот сюда посмотри.
На второй — пятерка женщин с младенцами. Женщины по пояс голые, стоят на берегу и вручную стирают белье, и у каждой груди свешиваются до самой воды.
— Представляешь?
Я пожимаю плечами.
— Такой журнал есть в каждой библиотеке. У этих теток ни стыда ни совести. Я бы постеснялась.
— Кстати, о стыде и совести…
Эллен умолкает и с прищуром смотрит на меня, как будто хочет прожечь у меня в башке дыру.
— Мне на самом деле по барабану, Гилберт.
— Тебе всего шестнадцать. Ты — несовершеннолетняя, и ты не…
— Вы правы, отец!
Отвожу глаза и тихо говорю:
— Я тебе не отец. И не хочу им быть.
— Однако же очень стараешься. Не вздумай меня отчитывать! У меня один отец, и если он не захотел дождаться моего появления на свет, значит так тому и быть! Но ты не сможешь занять его место! — Эллен побагровела, на шее вздулись вены. — Вчера мама чуть не умерла. Я нашла утешение в кругу своих друзей-христиан! Да, мы немного выпили, и что такого?! Я тебя ненавижу. Ненавижу моего тупого брата, который возомнил себя отцом! Ненавижу свою семью!
Я шепчу:
— Ты в этом не одинока.
— Что? Что вы сказали, папочка?
— Я сказал: «Не думай, что ты одна тут знаешь, что такое ненависть».
Это сбивает Эллен с толку; я успеваю развернуться и выйти из комнаты.
— Дверь закрой, сделай одолжение.
Оставляю дверь открытой настежь. Прохожу мимо Арни: этот замарашка поджидает в коридоре.
— Давай, — говорю, — порезвись.
Арни врывается в комнату и запрыгивает на Эллен сверху.
— Арни, иди отсюда! Ты мне всю постель перепачкал! Арни!
Снизу мама стучит кулаками по столу с криком:
— Где мои медово-ореховые хлопья? Где мои медово-ореховые хлопья?
Из ванной орет Эми:
— Мама, одну минутку.