Комсобежец, горбеженец, соцренегатприложили печатей круги:на плече, как серьга, суррогат серебра,на запястьях живые рубли.На рассвете шуршат ксерокопии смет:поколения призрачных цифр.Ну и цирк, значит риск: балансирует смертьв застеклённых глазах её искр.
Это золото всё, словно черви, я вру,ударяясь о грани стиха.Благочестие в жёстких ладонях я трув порошок золотого стекла.Бижутерия, мелкая дрянь, ерунда,воск конфессий, газетный свинец —всё течёт – и госбеженец, соцренегат,и прочьвечнобеглец – и смеюсь…
«Владимир Андреич послал ему много вина...»
«Владимир Андреич послал ему много вина», —написано в летописи. И у нас нет сомнений. —И правда, какая его в том могла быть вина? —Владимир Андреич послал ему много вина.
Потом он поехал на прежнюю отчину в Бреств дождливую пору, раскисшей дорогой осенней,когда вспоминаешь: «се повести временный блеск!» —Вот так он поехал на прежнюю отчину в Брест.
Когда же в столетьях наступит такая зима,что сразу возьмётся стоять без знамён и знамений? —И правда: то было бы всем непонятно весьма.Нескоро, как видно, наступит такая зима.
Но он исцелился и милостью выполз на брегсознания: милость Господня рукою незримойвцепилась – и хрустнул, как тоненький лёд, его бред.Так он исцелился и милостью вышел на брег.
И долго казалась застрявшая в горле стрелавороньей крамолой. И брезжило утро изменой.Там чья-то торчала хоругвь, а кругом всё снега,и долго казалась проткнувшая горло стрела.
«Странно ехать под шофе в грузовой машине...»
Странно ехать под шофе в грузовой машине.Страшно ехать по шоссе в грозовую ночь.По обочинам бегут случаи из жизни:Ратца, Чагодица, Кихть, Воя, Вондожь, Вочь.
Ни таланта, ни ума, – Ёмба, Индоманка.Пельшма, Андога, Мегра, – из последних сил!Я убогий инвалид, житель интерната.Я боюсь твоих молитв, преподобный Нил.
Где-то блещет в тростнике мелкий Мареотис.Вон пещеры и скиты в скалах и песках.Вкруг оазиса сидит скорченный народец —тут в склерозе и в тоске дух его иссяк.
Лесопилка в лопухах, тёса серый штабель.Чья-то банька заросла выше двери в сныть.Удит рыбу на мостках житель-нестяжатель.Ковжа, Колонга, Кулай, Шола, Юза, Сить.
Пала молния в скирду посредине луга.Шумный ливень пал стеной, зарево залил.Малохольные в скиту плачут от испуга.Пожалей их, успокой, преподобный Нил.
«Когда с весёлыми подругами...»
Когда с весёлыми подругамиглядишь ты жадно на дорогу,не слышишь ты ямщицкой ругани,лишь одинокую коровувстречаешь удивлённым взглядом:она бредёт, бренча бубенчиком,за ней бежит с кнутом и матомхромой пастух в плаще брезентовом.
А я всё длю и длю тоску твоюи не пылю вдали, не еду.Я соответствую отсутствию,питая модную легенду.Питая жадную надежду,ты заплетаешь ленту в кудри.И тракту молятся наезженномутвои весёлые подруги.
«Весь мир ты отторгать привыкла...»
[фрагмент поэмы «Нескончаемые сетования»]
Весь мир ты отторгать привыкла.Меня, забывшись, привлекла.Ты памятник себе воздвигла.К его подножью привеламеня заросшая тропинка.Уж осень. Зябко на ветрудрожит засохшая травинка,склоняясь к твоему бедру.Кругом холодный дождик сеет,и нагота твоя белеетна постаменте средь кустовполунагого бересклета.Твои глаза застыли слепосреди живых его зрачков,—упёрлись окнами пустотв скелет разрушенного лета,в его прорехах ты за нимвплотную следуешь, как эхо…
Когда-нибудь мы вспомним это,и не поверится самим.
«На поляну бросил берёзовый июнь...»
На поляну бросил берёзовый июньмоего растерзанного разума изюм.Я лежу в больнице посреди лесов,на поляне птицы водят выводки птенцов.
Водят их и поят изумрудною росой,а мои изюминки обходят стороной:«Не учитесь, детки, эти ягодки клевать,а не то вовеки не будете летать.
И от изумленья, прежде чем вспорхнуть,вспоминать начнёте все загадки наизусть.—Будете всё думать, зачем да почемуБоженька устроил такую чехарду…»