Я брёл в смятенье, спотыкаясь.Припоминал ушедший поезд.Себя клял за беспечность: что яза этот краткий срок знакомствауспел увидеть и запомнить? —Одни лишь мелочи, причуды,твои забавные приметы.Я знаю, как ты чистишь зубы,причёсываешься, красишь ногти.Пьёшь чай без сахара с лимоном.Потом, в бумажную салфеткусобрав обглоданные костикуриные, – несёшь их в мусор.Потом ты, морщась, пьёшь таблетку —по-видимому, цитрамона…Но что ты будешь делать в Лодье?Как будешь выглядеть? Что думать?
…Здесь километров, может, десять,да и не важно, – хоть пятнадцать.Как радостно меня ты встретишь,чтоб никогда уж не расстаться.Мы отреклись от прежней жизни,которая была ничтожна.Мы бросили всё, что возможно.Всё, что мы бросили, – излишне.Мы бросили себя на ветер,бесформенный и безразличный.Он – не вагон, который катитискать, надеяться, бояться.Здесь термин не авторитетен,нет здесь ни качеств, ни количеств.Здесь явлена и что-то значитлишь форма нашего объятья.15 апр. 2005
ПОСЛЕСЛОВИЕЧитатель, ты ль столь простодушен?Ты всё за чистую монетуздесь принял? Ты развесил уши?Ну что ж, перечитай поэму —теперь уж с некою подсказкой:здесь всё трактуется двояко.—Быть может, женщине несчастнойпришлось спасаться от маньяка?
«Ты возьми, ты держи этот флокс...»
Ты возьми, ты держи этот флокс.Пусть я лжец, но печален мой жест.Впереди наибольший мост,а за ним наименьший лес.
Мы идём, мы идём туда.А обратно придём не мы.—Будет путаница, чепуха.Мы умрём, мы будем смешны.
«Лязгнули цепи, и выпал из рук...»
Лязгнули цепи, и выпал из рукгород Том Сойера Санкт-Петербург.Ржавых гвоздей и железок в том соребольше, чем бантиков в хоре.
«Прочь, хулиганы зубриловых скул!Вы мне не дети, и я не Джамбул!» —так я в пустых коридорах каникулскверной цитатой воскликнул.
В фартуке белом и в валенках негрутром воскресным метёт пыльный сквер,фыркает шлангом, кусты поливая,сленгом бубнит заклинанья:
«Пусть зеленеет на дикой скале,пусть он летит на безумном коне,вслед вам осклабясь бешеным ликом!Сорри, донт меншн ми лихом!»
«Когда б не пламя быстрого костра...»
Когда б не пламя быстрого костра,в моём мозгу пылающее едко,вокруг меня росла б одна попса —и даже чернокудрая соседкаменя б от этой доли не спасла.
Господь даёт сильнейшему простор.Простые люди тянутся к простому.Зачем в тумане светит мой костёр? —Они на пять шагов нейдут из дому.А между тем, я весел и хитёр.
Когда б не зимняя любовь Творца,повсюду возводящая сугробы,на быстром счастье моего кострасоседка чернокудрая давно бырастаяла бы и дала б дрозда.
«Была слаба моя молитва...»
[фрагмент поэмы «Нескончаемые сетования»]
Была слаба моя молитва,слепа была моя вина.
Ты памятник себе воздвигла.К его подножью привеламеня чуть видная тропинка.Везде безумствует зима.На пьедестале ты гранитномметелями заметена.Когда-нибудь мы вспомним это,и не поверится самим. —Метёт декабрь – и ты за нимлетишь, покорная, как эхо,и неподвижно в тучах снегасквозишь над безднами равнин.
И я такой же, – ещё хуже:я космос созерцаю вчужеи делаю брезгливый жест,не думая, потусторонний, —и репликой неосторожноймараю жизнь свою и честь.
Кому пример, кому наукаили религия кому-то,допустим, в космосе видна.Выглядываю: вот те на! —В окне одна мелькает вьюга.Опять зеваешь ты, подруга?Налей-ка мне ещё вина.
«Налетела тучка на Киклады...»
Налетела тучка на Киклады,затуманила их дальний танец.Повторяющиеся сигналы,потерявшиеся над лугами,всё мигали, по волнам скитаясь.
Всё равно никто б их не увидел,даже если б не было и тучки. —Ученик, учёный и учительвлипли в свои пухлые подушки.
В знаниях засели теоремы,в них заснули залежи застоя.На горизонтальные деревниночь, как душный обморок сирени,наползает густо слой за слоем.