Записка, получателем которой являлся Родерик, была написана тем самым высокопоставленным рыцарем Ордена, который в свое время отправил меня с дурацким поручением в ту деревню, где я впервые встретил Ореста. Я уже и забыл думать об этом случае; записка же свидетельствовала о том, что поручение "отправить члена Ордена в нужное место" было выполнено. Тогда я посчитал, что стал жертвой злой шутки власть предержащего, который поиздевался надо мной, зная, что я никак не смогу на это ответить. На деле это оказался осмысленный, и даже обладающий немалой важностью, акт, осуществленный в пользу Тайных владык -- иначе почему об этом бы отчитывались перед Родериком. Что же, связь между Тайными владыками и верхами Ордена теперь действительно вскрылась и не вызывает сомнений, хотя о ней и известно очень мало. Но какую выгоду они могли получить от моего посещения той деревеньки? Не хотели же они подставить своего человека, рассчитывая на то, что я загляну в его трактир, который был прикрытием для занятия некромантией. Больше я ничего не мог придумать на этот счет.
Стоило ли несколько раз вздрагивать и прислушиваться, чтобы теперь не заметить, как кто-то в самом деле открыл дверь и вошел в комнату. Сжимая в руках записку, я, погруженный в раздумья по поводу прочитанного, заметил, что кто-то приближается, только в последний момент. Первым делом я рванул меч из ножен, и только после этого посмотрел на того, кто быстро шагал ко мне.
Это был Орест. Его мечи лежали в ножнах, но по всему было видно, в каком он пребывает напряжении -- он, с расслабленной улыбкой выходивший на бой против толпы поднятых черной магией мертвецов. Я сразу понял, что без серьезной причины он не пришел бы сюда так, причем лежавший недалеко от камина труп Родерика -- на него Орест, кажется, не обратил ни малейшего внимания -- не убавил его беспокойства. Интересно, как он вообще вошел; впрочем, у него "свои пути".
- Уходим отсюда, быстро. Приближается огромная опасность, - сказал Орест голосом, не терпящим пререканий.
Пререкаться я и не собирался -- мнению Ореста я доверял больше, чем своему собственному, тем более искомое доказательство, записка, из-за которой я в свое время провел несколько тяжелых дней, сейчас было у меня в кармане. Не зная этого, Орест подбежал к столу и схватил с него ворох бумаг, которые еще на нем оставались, и взял их с собой.
Ни когда мы спускались по ступеням лестницы, ни когда мы выходили через ту же прихожую, в которую я ранее вошел, мы не встретили ни одного человека. У меня было ощущение, что Орест успел заранее позаботиться об этом, но я не решился спросить, как именно. Мне было страшно услышать определенный ответ, но что бы то ни было -- Орест поступил так, как поступил, ради меня. Для того, чтобы спасти меня от той опасности, приближение которой он каким-то образом почувствовал.
После того, как мы отдалились от дома Родерика на какое-то расстояние, Орест помалу начал возвращаться в свое обычное, спокойное и самоуверенное состояние, но еще довольно долго мы шли молча и очень быстро, как будто нам необходимо было как можно скорее покинуть этот район. Мои мысли возвратились к найденной мной записке. Сейчас я впервые ощутил гнев, когда понял, что был игрушкой в руках сил, против которых стремился вести борьбу вместе с Орестом.
Мне очень хорошо вспомнился тот день, и неудивительно, ведь это был день моего величайшего позора. Мои ценности с тех пор несколько изменились, но как же мне тогда было больно -- в день, когда я был выведен из действующего состава Ордена.
Часть четвертая. Месяц назад
Сказать, что мне было больно -- это не сказать ничего. Я чувствовал, что моя душа кровоточит. В таком случае рану перевязывают, но как поступить мне? Разве что дождаться, пока душа изойдет кровью и умрет, и боль наконец прекратится. Моя рука сама собой легла на рукоять меча; большой палец ходил по знакомым очертаниям печати. Что же, хотя бы его не отобрали -- наверное, я должен быть за это благодарен.
Надо куда-то уйти отсюда, чтобы никто не видел моего позора. Я представил себе, как за моей спиной распространяются злорадные слухи, и с каким удовольствием их будут смаковать мои недруги. Это их час, а впрочем, бывало ли когда-нибудь иначе?
Спускаясь по мраморной лестнице, я почувствовал себя таким слабым, что дотронулся бы до стены, чтобы не упасть, если бы не боялся выглядеть глупо. Вместо этого я, кое-как сохранив равновесие, замер на одном месте, чтобы прийти в себя. Я смотрел строго в пол, потому что боялся увидеть на лицах проходящих мимо людей презрение. Сейчас что угодно, даже неверно истолкованный взгляд, могло лишить меня контроля над собой.