Даглис понял аргумент, но тошнота подступила к горлу при мысли о том, чтобы использовать тех, кто был рабами, уже приговоренными к смерти. У него было сильное подозрение, что инквизиция будет настаивать на предоставлении надзирателей, и методы, которые они, вероятно, будут использовать, будут жестокими и безжалостными. В самом деле, Климинс едва ли даже пытался скрыть свою веру в то, что они с таким же успехом могут быть загнаны до смерти, ибо какая разница, что случилось с телами тех, кто уже приговорен гореть в аду вечно? Конечно, не было никакой необходимости тратить еду или теплую одежду, медицинскую помощь или спасающее от дождей жилье на тех, кто умышленно сделал себя врагами Самого Бога?
Сигман Даглис был верным сыном Матери-Церкви. Он любил Бога и архангелов, он почитал их учения и был всем сердцем и душой предан разгрому ереси. Но мысли о том, чтобы быть частью того, что кто-то вроде Климинса сделает из жизни этих рабочих, было достаточно, чтобы вызвать отвращение у любого.
Книга Шулера требовала, чтобы они были подвергнуты Наказанию. Это было сурово, даже жестоко, но это явно было Божьим повелением, и инквизиция учила, что ее целью было не просто наказать грех, но попытаться вернуть грешника даже с края могилы. Даглис был в ужасе от того, что кто-то может противопоставить свою собственную волю воле Божьей и обречь себя на такое наказание, однако Предписание было ясным и непоколебимым. Ни один верный сын Церкви не мог отрицать, что это должно быть сделано.
Но если это было правдой, то пусть это будет сделано быстро. Пусть Мать-Церковь и инквизиция проявят к осужденным хотя бы столько милосердия. Не было никакой необходимости превращать оставшееся у них время в нечто ужасное. Людям, служившим Богу, не нужно опускаться до уровня Шан-вей и тех, кто служил ей.
И кто будет первым, кто скажет об этом Климинсу или архиепископу Уиллиму, Сигман? Ты? Собираешься ли ты противопоставить свою волю генеральному инквизитору и самому великому инквизитору? Собираешься ли ты подвергать сомнению необходимые меры, какими бы ужасными они ни казались, если джихад будет выигран? И позволишь ли ты своей собственной тошноте помешать тебе снова ввести этот канал в эксплуатацию, когда он должен быть введен в эксплуатацию, если армия Силмана собирается выстоять против легионов ада?
— Сколько людей мог бы предоставить отец Жером? — услышал он свой собственный голос.
— Я не уверен, — признался Пигейн. — На данный момент в лагере в Треймосе находится где-то около двадцати тысяч человек. Он ближе всего.
Даглис медленно кивнул. Треймос находился на южном берегу озера Кэт-Лизард, в сотне миль от Сент-Базлира, но… почти все это расстояние рабочих можно было перевезти по воде. Конечно, треть из этих двадцати тысяч почти наверняка были детьми, или слишком молодыми, или слишком старыми, чтобы, во всяком случае, справиться с требованиями задачи. Но даже в этом случае… — Нам пришлось бы кормить и содержать их.
— Я поговорю с его высокопреосвященством. — Выражение лица Пигейна стало еще жестче, если это было возможно. — Уверен, что он будет настаивать на том, чтобы обеспечить наилучшие условия жизни для тех, кому поручено это задание.
Значит, архиепископ Артин не поклонник отца Жерома? — Даглис постарался сохранить как можно более нейтральное выражение лица. — Полагаю, это приятно знать. — По крайней мере, это способ успокоить твою совесть, не так ли, Сигман? Ты можешь сказать себе, что на самом деле им будет лучше работать на вас, чем гибнуть в одном из лагерей инквизиции. Шан-вей! Возможно, это даже будет правдой, и разве это не чертовски важно?
— Хорошо, отец, — вздохнул он. — Вам лучше пойти дальше и изучить возможности. И пока вы будете этим заниматься, я отправлю семафорное сообщение обратно в Зион и попрошу отца Тейлара ускорить доставку этих материалов.
VII
— Сбавь обороты. Помедленнее, чувак! — рявкнул полковник Уолкир Тирнир. — В твоих словах нет никакого смысла. Или, если это так, ты гонишь так чертовски быстро, что я не могу этого понять!
Тирнир, командир 16-го кавалерийского полка армии Бога, не был от природы холериком, но в данный момент он казался бесспорно раздраженным, и кто должен его винить? Из-за акцента так называемого ополченца и того, как быстро он бормотал свое сообщение, он был практически бессвязным — или, по крайней мере, непонятным — и то, что он, казалось, говорил, было нелепо, в любом случае.