Редко в моей жизни или жизни Нимуэ был более приятный рабочий день…, если уж на то пошло, — весело подумал он и начал искать подходящее место для скиммера, чтобы тот забрал его и его верного скакуна [до этого скиммер был рассчитан только на пилота и одного пассажира-человека, туда не поместился бы конь, если, конечно, скиммер внезапно не стал растягивающимся].
XVII
— Что ж, — архиепископ Мейкел Стейнейр отвернулся от окна, выходящего на Соборную площадь города Манчир, и немного криво улыбнулся своему хозяину, — должен сказать, что это сильно отличается от моего предыдущего визита, Клейрмант.
Площадь была заполнена народом, в то время как чарисийские торговые галеоны стояли у причалов и пристаней. Отряд чарисийских морских пехотинцев стоял на страже у особняка, который когда-то был резиденцией чарисийского вице-короля, теперь вмещал посольство Чариса, а вскоре станет штаб-квартирой имперского патентного бюро на Корисанде. Напротив архиепископского дворца на одном из древков над манчирским дворцом развевался штандарт наследника, по бокам которого развевались еще два — на одном виднелись белые скрещенные мечи и оранжевое поле Корисанды, на другом — бело-голубая шахматная доска, разделенная на четвертинки черным и украшенная золотым кракеном Чариса.
— С тех пор многое изменилось, ваше преосвященство, — согласился Клейрмант Гейрлинг. Архиепископ корисандский подошел к своему настоятелю, задумчиво глядя на залитую солнцем площадь. — Я помню беседу в этом самом дворце с епископом Жералдом. Обсуждение того, во что я верил… и чего я подозревал. — Он покачал головой. — К моей радости, многое из того, во что я верил, подтвердилось. — Он повернул голову, чтобы посмотреть на Стейнейра. — Как и большинство из тех, кого я подозревал, к моему сожалению.
— Клинтан? — Голос Стейнейра был мягким, и Гейрлинг кивнул.
— И другие. — Его собственный голос звучал еще мягче. — Когда он приказал убить Айрис и Дейвина, я понял, что был прав насчет того, кто также заказал убийство князя Гектора. И я встречался и с тобой, и с императором Кэйлебом, и с императрицей Шарлиан, и с сейджином Мерлином, если уж на то пошло. Даже если бы я был склонен сомневаться в показаниях графа Кориса, версия Храма о том, что произошло в Делфераке, подтвердила мое мнение. Мужчины и женщина, которых я встречал, никогда бы не совершили поступков, в которых вас обвиняли. Что в некотором смысле еще хуже, если бы мне когда-нибудь понадобились доказательства того, что остальные члены «храмовой четверки» были так же замешаны, как и он, в преступлениях, которые он совершил во имя Матери-Церкви, тот факт, что никто из них не оспорил его ложь, обеспечил это. И поэтому, хотел я того или нет, у меня не было другого выбора, кроме как стать полноправным реформатором и отправить вверенные моему попечению души на войну против собственной Церкви Бога, чтобы спасти эти самые души от этой Церкви.
— Прости меня, — мягко сказал Стейнейр, — но ты всегда был реформистом, Клейрмант. И, в конце концов, что действительно имеет большее значение: Мать-Церковь или Бог?
— Мы всегда учили — и нас учили — что между ними не может быть разделения, — ответил Гейрлинг, снова глядя в окно.
— Но мы также всегда знали, что, каким бы ни было происхождение Матери-Церкви, ею управляют и руководят смертные мужчины и женщины. — Стейнейр легонько положил свою большую руку на плечо младшего архиепископа. — Смертные подвержены ошибкам, друг мой. Даже лучшие из нас. И все, что угодно, даже самое святое, управляемое смертными, тоже может потерпеть неудачу.
— Но сам Лэнгхорн назвал Мать-Церковь Божьим орудием, а великого викария — Его безошибочным голосом, — возразил Гейрлинг обеспокоенным голосом.
— Нет, — поправил Стейнейр тем же мягким тоном. — Он провозгласил Священное Писание непогрешимым, и он провозгласил великого викария непогрешимым, когда он говорил с собственного трона Лэнгхорна в соответствии с Писанием и Божьей волей. Это важное уточнение, ты знаешь — в соответствии с Писанием и Божьей волей — потому что само Писание учит, что даже архангелы в конце концов оказались подвержены ошибкам и развращению, не так ли? Если архангелы могут впасть в грех, ставя свою собственную волю, свои собственные желания выше воли Бога, то, несомненно, простой смертный, даже великий викарий — или те, кто его контролирует, — могут сделать то же самое. И когда это происходит, он говорит не в соответствии с Божьей волей.