Аркадий достал из кармана папиросы, закурил, скомкал пустую пачку.
— Я пойду все-таки, Аркаша, — сказала она.
— Не надо. Ты здесь — дома, — улыбаясь, ответил он.
Он был с ней, ее Аркадий, он принадлежал ей. От вина, от своих переживаний, от этой всепоглощающей любви, Соня чувствовала странную, блаженную слабость. Она была как в тумане, ей никуда не хотелось идти, и она почти обрадовалась, когда Аркадий сказал: «Ты здесь — дома».
Он сжал ее в своих объятиях и легко поднял.
«Напрасно я пришла к нему», — испуганно подумала Соня.
— Не бойся, — прошептал Аркадий.
Он уже не спрашивал, останется она или нет. Он распоряжался ею, как своей собственностью. И Соня не пыталась больше сопротивляться. Ей не хотелось сопротивляться. Ведь скоро — через месяц, а может быть, через неделю — он станет ее мужем. Нет, не через неделю, а сейчас. Сейчас…
29
Тамара, дойдя до обмазочного отделения, невольно убыстряла шаги и старалась не смотреть по сторонам. Керамические формы самых разнообразных очертаний занимали каждый метр свободной площади, оставляя лишь узкий проход. Но вся эта территория была не складом, а кладбищем. Брак. Брак, в котором все обвиняют Тамару Логинову.
Брак на керамике случался и раньше, но никогда он не был таким затяжным и массовым — как-то сам собою прекращался. А сейчас, когда цех ежедневно выпускал тысячи деталей, это стало настоящим бедствием.
Тамара не знала, что делать. Она совсем потеряла уверенность в себе. Робко входила в лабораторию, точно не имела на это права. Медлила приниматься за работу. Прежде чем отмерить мензуркой спирт или соляную кислоту, десять раз заглядывала в инструкцию, которую и без того знала наизусть. Очень старательно, по всем правилам готовила состав и потом подолгу стояла возле обмазчиц, следя за тем, как они окунают агрегаты в обмазку и подставляют под струю мелкого песка.
Творилось что-то непостижимое. То состав мутнел и створоживался, как кислое молоко, то не смачивал агрегата и стекал с него, как с гусиного пера. Иногда обмазка оставалась сырой по двое суток, а в другой раз, наоборот, высыхала быстрее положенных четырех часов, но стоило к ней притронуться — отваливалась мелкими чешуйками. Керамические формы браковались целыми партиями. Впустую пропадал труд модельщиц и обмазчиц, а на плавильном участке то и дело случались простои: нечего было заливать. Литейщики томились без дела, скучали и ругались.
Однажды во время такого вынужденного безделья к литейщикам пришел член заводского комитета комсомола Лялин.
— Слушай, Егоров, что у вас тут происходит? — начальнически спросил он.
— Загораем, — сидя на куче металлического лома, отозвался Вадим.
— Вот именно, загораете! Цех больше чем наполовину молодежный, а программу срываете. И другие простаивают из-за вас, раз детали не даете.
— Рады бы давать… — вставил Саша Большов, но Лялин не обратил на него внимания.
— Ты возглавляешь производственный сектор, а организацией социалистического соревнования не занимаешься.
— Дело не в соревновании… — хотел объяснить причину простоев Вадим, но Лялину нравилось слушать только самого себя.
— Комитет комсомола обязывает тебя принять меры. Вы привыкли думать, что за программу отвечает один начальник цеха, а комсомольцы могут сидеть сложа руки и спокойно смотреть на прорыв.
— Мы спокойно смотрим? — вскакивая, крикнул Вадим.
И тут — Вадим этого никак не ожидал — Саша Большов и Андрей поддержали Лялина.
— А что, Вадим, в самом деле, ты ведь ничего не пытался сделать, — задумчиво проговорил Андрей.
— Да ведь специалисты не могут разобраться, а я…
— Никто не говорит, чтобы ты сам разбирался, — сказал Саша, — но надо же требовать, чтобы делали что-то.
Требовать… Как будто у других душа не болит, без него не знают, что цех в прорыве.
Все-таки Вадим пошел к Минаеву.
— Иван Васильевич, что же это такое? — еще с порога заговорил он. — Люди остаются без зарплаты, простои без конца. Премию ожидали, а вышло… И другие цеха подводим.
— Ты в роли прокурора выступаешь? — ядовито осведомился Минаев.
Вадим вздохнул.
— Я посоветоваться пришел.
— Может, я нарочно делаю этот брак? — кипятился Минаев. — Надо всем вместе искать причину, а не по кабинетам ходить.
Вадим все-таки ничего лучшего придумать не мог, как ходить по кабинетам: отправился к Косте Жаркову.
— Надо что-то делать, Костя…
Тот сразу понял, о чем речь.
— Может, соберем комсомольское собрание?