Правда, воображение рисует нам впереди очаровательные картины, но это только иллюзия, потому что как скоро будущее становится настоящим, оно уже перестает удовлетворять нас. Единственное спасение от вечной муки бытия Шопенгауер, так же как и буддисты, видит в полном умерщвлении воли, хотя с его точки зрения такое умерщвление желаний равносильно небытию. Таким образом отсюда следует, что основание пессимизма у Шопенгауера чисто априорного характера; в действительности пессимистическое мировоззрение едва ли когда-нибудь определяется умозрительными соображениями. Болезнь и смерть, составляя удел всего человечества, неизбежно вносят некоторый пессимистический элемент в жизнь каждого мыслящего человека. Чем более оптимистично мы будем смотреть на жизнь, тем большим злом должна представляться нам смерть, как ее отрицание.
Будда говорит ученикам своим, что великие четыре моря вмещают все воды, но не могли бы вместить слез, пролитых человечеством с начала мирозданья. Около того же времени (540 г. до Р. X.) Теогнис из Мегары утверждает, что самое лучшее для человека было бы не рождаться, а лучше всего затем умереть как можно раньше.
Почти ту же мысль о ничтожестве жизни встречаем мы и в Экклезиасте, и у Платона, когда он утверждает, что если смерть есть сон без сновидений, то она великое счастье, и то же повторяет Шекспир устами Гамлета. Мир во зле лежит, — учат отцы церкви.
Взвесив радости и страдания жизни, Гартман приходит к заключению, что последняя цель, к которой должно стремиться человечество, есть небытие.
Можно не согласиться с такой оценкой жизни, но нельзя не видеть, что взгляд этот имеет глубокие корни в сущности человеческой природы, если во все времена и во всех странах мы встречаем его представителей между выдающимися мыслителями.
Даже в оптимистических системах мы находим некоторое, так сказать, подразумеваемое, признание его в учении о грехопадении. Вот почему рядом с представителями философского пессимизма мы встречаем пессимистов другого рода — пессимистов практических, для которых пессимизм и мизантропия являются не результатом продолжительных размышлений, а делом непосредственного впечатления. К таким пессимистам относятся едва ли не большинство художников и поэтов, которые, живо чувствуя страдания и зло, не задаются намерением сличить и измерить их количественного отношения к благу и наслаждению.
При крайней бедности нашей философской литературы мы не имеем в России самостоятельных представителей философского пессимизма, зато в сфере поэзии и беллетристики мы можем указать на такие имена, которые не уступают самым выдающимся поэтам-пессимистам Европы. Стоит назвать только Лермонтова. Вся отрицательная сторона жизни с ее страданиями, злобой, томлением и иронией ярко отразилась в его произведениях. Можно сказать, правда, что почти те же типы были до него разработаны Байроном, но искусство не философия и не наука, в нем на первом плане стоит не то, что изображено автором, а то, как оно изображается: темы его вечны и погоня за новизной ведет только к искусственности или к тенденциозности.