— Эй! — всполошился Сыч. — Хозяйство мне порушишь! Растопырился на радостях! Давай во двор.
— И то правда, сказала я, — пойдемте на улицу.
Летта предостерегающе подняла ладонь.
— Только, Мотылек, имей в виду. Сегодня — никаких полетов. Помахаешь крыльями и довольно.
Парень что-то неопределенно буркнул и решительно вышел за дверь. За ним выскочили собаки, а следом — мы.
Снег заметно осел. Сугробы, поеденные солнцем, поросли косыми слоистыми кристаллами. Пронзительно тенькала синица в ельнике. Мотылек дошагал до середины двора и замер, будто испугавшись открывшегося простора.
— Эй, Мотылек! Распускай паруса. Места хватит.
Я побежала к нему — а он, закинув голову, глядел на небо. Потом оглянулся и махнул рукой. Черный складчатый груз за плечами его надулся горбом и вдруг взорвался с сухим треском, мгновенно развернув опрокинутый гигантский острозубый веер. И веер этот тотчас задрожал напряженно, поймав в лопасти свои воздушный поток. Я уловила странный томительный отзвук — так невидимая гроза грохочет далеко за горами, волнуя, и пугая, и смущая контрастом угрозы и ясного неба. Так на грани слуха звенела мембрана распахнутых крыл, оказавшихся в своей стихии. Так звенит серебро о серебро, хрусталь о хрусталь — чистый и точный камертон, обнаруживающий истинную связь.
Звук чуть сменил тональность — черный веер раскрылся еще шире, выбрал иную плоскость, и по плоскости этой разлилась глазурью сияющая небесная синева.
Тонкая ломкая фигурка между звенящих крыл сделала шаг, второй, потом побежала — вниз по склону, увязая в зернистом снегу, и тут ее мотнуло, подломив не поспевающие ноги, оторвало от земли и потащило — вверх, вбок, и опять — вверх, вверх…
— Стой, глупец! Стой! Вернись, ненормальный!
Кричала Леттиса, к ней присоединилась Ильдир. Они голосили — а я онемела. Я глядела, забыв дышать, глядела, как он летит, наискось пересекая блеклый размытый пейзаж. Летит — черный, синий, золотой. И снова — черный, и снова — синий, и опять — золотой…
Глаза заслезились. Я принялась ожесточенно тереть их, а потом озираться, потому что потеряла Мотылька из виду. А найдя наконец, поняла, что все переменилось.
Он двигался теперь рывками, неуклюже заваливаясь вправо. Близкая стена Алхари служила фоном его полету — или уже падению?
Солнце щедро лупило в ледники. В их свечении совсем пропадала уже не парящая, а порхающая черная бабочка. Вот ниже, ниже, через область тени протянулся ее прерывистый путь. Мотылек снижался, замыкая круг. Вот прямо над нашими головами пронеслась странно ныряющая в воздухе угловатая фигура, похожая на гигантский кленовый лист. Еще несколько судорожных нырков — и она канула за ельник.
Пауза.
— Редда, ищи! — голос Сыча хриплый, словно бы сорванный.
Я оглянулась, чуть не грохнувшись на землю. Кажется, я все это время не дышала. У девчонок были совершенно перевернутые белые лица. Мимо них пробежал Сыч — Редда и Ун уже скрылись среди елок.
— Дурак… Что за дурак, — проговорила Летта и прижала пальцы к губам.
Я подобрала юбки и припустила следом за Сычом.
Елки росли на гребне невысоких скал, окружавших дом с тыла. За елками начинался глубокий овраг; противоположный его склон поднимался гораздо выше нашего, и был, собственно, уже частью Алхари.
Здесь я столкнулась с Сычом. Он спешил назад.
— Где?!
— В овраге. Туда не спуститься. Я за лыжами.
Кое-как я добралась до края оврага. Собачьи следы вели вниз. Там, частично затянутая под снежную поверхность, чернела неподвижная клякса. Около нее, как рыбы около коряги, плавали спины собак.
Я напрягала зрение до рези. Никакого движения. Редда вылизывала невидимое отсюда Мотыльково лицо. Ун кружил, раздвигая боками снег, поскуливал. Скулеж был слышен.
— Мотылек! — крикнула я. — Эй!
Ничего, только Редда подняла голову.
— Мо-ты-ле-ок!
Загуляло эхо, ехидно возвращая мне «ок-ок-ок». Я всхлипнула.
— Не надсаживайся, — сказал над ухом Сыч. — Сейчас я его выволоку.
Он с шелестом пронесся мимо, плавно завернул, остановился точно около черной кляксы. Наклонился.
— Что там, Сыч? Ну что там?!
— Живой. Дышит. Не пойму…
— Что? Поломался? Смотри крылья! Осторожней, Сыч! Осторожней!
— Да не ори ты так. Уши закладывает.
Я перевела дыхание, утерла нос. Чего он там возится? Что он там не поймет? Ага, поднимает. Тащит наверх.
Сыч взбирался на крутизну, ставя лыжи боком, словно по лестнице. И медленно-медленно. Собаки его не опережали.
Забрался.
— Мотылек! Мотылечек…
— Идем. Идем в дом.
Мельком я увидела облепленное волосами бледное лицо. Глаза широко открыты. Рот запачкан кровью. Сыч легко скользнул дальше, оставив меня по колено в снегу. Я побрела следом.
Когда я доплелась до дома, все уже были внутри. Разумные девушки не теряли времени даром — печка гудела, на плите грелась вода. В закутке было тесно. Через спины и головы я наблюдала, как Мотылька раздевают, ощупывают с ног до самой макушки.
— Что там, Летта?
— Целехонек, — Летта выпрямилась.
— Это шок, — сказала Ильдир, — Скоро пройдет. Шок не от боли, скорее от испуга. Ничего страшного.
Сыч спросил:
— А глаза почему открыты?
— Сейчас закроем, — Летта провела ладонью по мокрому, землисто-бледному лицу. Веки опустились.
Я протиснулась поближе.
— Господи, что у него с губой!
Нижняя губа кровоточила. Выглядела она так, словно ее пропороли ножом.
— Просто прокусил. Клычищи-то, что твои сабли.
— Надо зашить, Летта.
— Само собой, — она села в изголовье кровати, — Я подвешу его. С Богом.
Ильдир оглянулась.
— Как там вода, Сыч? Согрелась? Мне надо вымыть руки.
— Может, я зашью, Иль?
Она смерила меня снисходительным взглядом.
— Куда тебе. Вся трясешься.
Меня действительно била дрожь. Пока Ильдир мылась, я приготовила инструменты. Обтерла губкой Мотыльково лицо, промокнула кровь.
Почему я так волнуюсь? Совсем ведь недавно ассистировала девочкам при гораздо более сложной операции. А теперь все из рук валится. Да что же это, Господи Боже мой!
Вернулась Иль, взяла иглу.
— Отверни ему губу. Вот так, придерживай. Сыч, подыми лампу повыше. Так, хорошо. Сейчас мы этому клыкастику пасть зашнуруем… А то ишь, разлетался. Ты ему всыпь, Сыч, когда проснется.
— Всыплю, не беспокойтесь. Уж я ему всыплю, мало не покажется.
— Крыло долго бездействовало, мышцы ослабли, их тренировать надо. Понятно, что такой нагрузки не выдержали. Ему еще повезло, что в снег упал. А то бы о камни расшибся. Как бы мы его тут собирали по частям? Альса, ты что зеваешь? Иголку в палец воткну. Кстати, обрати внимание. Да, да, на зубы. Коренные отсутствуют, потому и щеки у парня как у голодающего. Резцы, как ты там у себя писала, по сравнению с человечьими и впрямь маловаты. А коренные совсем атрофировались. Что, стангревовед? Поглубже поленилась заглянуть? Не зевай, говорю. Вот так. Еще немножко… Давай ножницы. Ну, вот и все.
Ильдир разогнулась. Я стала собирать аптечку. Зашевелилась Леттиса.
— Ну, что?
Она потерла ладонями лицо, посмотрела на нас озадаченно.
— Что? — настаивала я.
— То же самое, — она покачала головой, — Как и в прошлый раз. Тень, понятно, стала сильнее. А фон — один к одному.
Внутри у меня что-то сжалось. То же самое. То же самое. Проклятье!
Девочки и Сыч ушли в комнату. Иль и Летта наперебой бубнили, наставляя Сыча в том, как разрабатывать ослабленное крыло. Я беспомощно глядела на Мотылька.
— Дурак ты, — сказала я тихо.
Его лицо, юное, странное, осталось неподвижным. Освобожденная от повязок грудь со всем ее сумасшедшим такелажем мерно вздымалась в такт дыханию. Я подсунула ему под голову подушку, натянула одеяло. Нагнулась и поцеловала в скособоченный рот. На губах остался привкус заживляющей смолы.