Уж кому, как не тебе, знать, какими бывают — отцы. И, позови тебя Железный, мизинцем шевельни — побежал бы на полусогнутых. Только вот Железный скоро пять лет, как поднялся с дымом костра.
Чего ты от девчонки хочешь? Сам-то, небось, ночами в потолок пялился, внутри волком выл, а снаружи — улыбался, чтоб, уберегите боги, не заметил кто…
Эгвер знал. Еще бы ему не знать, после того, как он лично тебе мозги вправлял… Отцу не сказал. Никому не сказал. Надеялся, что ты «образумишься». Что «привыкнешь». Да ты ведь почти и привык. Оно ж накатило, как снежная Гроза здесь, в Кадакаре — только эта ночь, завтра будет поздно, сейчас или никогда…
С барышней нашей такого не случится. Ее отец жив-здоров, небось, держит дочку на коротком поводке, ну, приотпустил малость, да ошейник-то никуда не делся.
А Стуро…
У аблисов, наверное, не бывает «легкого флирта», либо, раз оба друг друга чуют, все это не перекашивает на одну сторону — всегда ведь можно объяснить…
— Не надо, Ирги, — сказал Стуро тихо.
— Чего — не надо?
— Ты жалеешь меня. Не надо.
— Вот еще. Нашел жалельщика, — буркнул я, а парень улыбнулся грустно.
— Разве я не знал? Не понимал? Знал. И понимал. Я сам виноват, Ирги.
Вот уж чего Лерг никогда не делал, так это не принимал спокойно-убежденно-несчастный вид. Коренное, сталбыть, отличие.
— А с чего ты взял, что я тебя жалею?
Заводишься, Иргиаро.
Нет. Уже завелся.
— Из-за чего, скажи, мне тебя жалеть? Девушка нас бросила! Ах и ах! Давай поплачем. Хором. Ну? Э-э-э! Что не плачешь?
Тонкие ноздри дрогнули.
— Давай же — а-а-а! Бедные мы, несчастные! У-у-у!
— Перестань.
— У-у-у!
— Я тебя ударю, — выговорил он глухо.
— Да? — встал, — Давай, попробуй. Козявка сопливая.
И он кинулся на меня, раскорячив сложенные крылья. Махнул правым — почти уцепил верхним когтищем мое плечо. Ишь ты.
Я уклонился, сделал подсечку — буян наш рухнул на пол, запутался в мебели.
Поднялся, отпихнул ногой табурет.
— Ну?
— Ты — трупоед! И она! Она — тоже! Вы… Вы…
— Мы — трупоеды. И я, и она. А ты — сопля.
— Я — не сопля! Сам сопля!
Перехват, подсечка. Шмякнулся мордой, не успел подставить руки. Ничего, крепче будет.
— Сопля.
— Пропасть!
Ах ты, твареныш! Запомнил, надо же!
Сидя на полу, я взирал на злобного, задыхающегося от гнева Стуро. Грамотно провел, ничего не скажешь.
— Как называется?
Он хлопнул глазами. Потом усмехнулся. Буркнул:
— Змеиный укус.
И снова усмехнулся:
— Кажется, я понял.
— Что понял? — я пересел с пола на табуретку.
— Почему трупоеды дерутся. Чтобы стало легче тут, — тронул «ухо» свое, то, что между ключиц.
— В общем-то, наверное, так и есть.
Козява ты, козява. Лопоухая.
— Ладно, ты есть-то пойдешь?
Он фыркнул, потом вдруг шагнул ко мне, быстро потерся щекой о мое плечо.
И выскочил за дверь.
Альсарена Треверра
— Да, да, заходи, дорогая, присаживайся. С легким паром. Я давно тебя жду. У нас тут все по-домашнему, запросто. Хавн, Астра, спасибо, можете идти.
Слуги раскланялись и удалились. За спиной отцова кресла остался немой Сардер, второй телохранитель. Мне он не особо нравился.
Я уселась в кресло напротив отца. После бурных объятий и поцелуев мы успели успокоиться и теперь разглядывали друг друга. Уютный шелковый халат не делал отца вальяжным и расслабленным. Вернее, на первый взгляд, отец вроде бы отдыхал и выглядел умиротворенным, однако… чувствовалась в нем какая-то настороженность, напряжение какое-то.
Мне тоже было не по себе от этого большого помещения, от обилия мебели, от уставленного едой стола, от множества свечей в канделябрах. От того, что напротив торчит отливающий синевой череп Сардера. От того, что он смотрит на меня, словно я потенциальный противник.
— Альсарена, дорогая, — сказал отец. — Неужели у тебя не нашлось, во что переодеться к ужину?
— О… — я провела руками по подолу. — Знаешь, собиралась в такой спешке… Не захватила. И потом у меня все равно нет бального платья.
— Я говорю не о бальном платье. Я говорю о простом, домашнем. Я надеялся, что ты не будешь лишний раз светить в коридорах этим зеленым…
— Это форменное платье ордена святой Маранты, я ношу его с гордостью.
Отец мягко улыбнулся.
— Да, милая, но его надо почистить.
А поклоны, искреннее восхищение в глазах у всех встречных и поперечных? А сладкий шепот за спиной: «Марантина, настоящая марантина!»? А эти долгие-долгие взгляды, которыми провожают меня знатные господа, на полуслове прерывая свой разговор? Да будь моя воля, я мылась бы в этом платье!
Но снять придется. Хотя бы на время завтрашней церемонии. Странно, а ведь еще пару лет назад я и представить себе не могла, что стану носить одно платье больше недели. Как можно? Меня ведь в нем уже видели!
— Я очень рад, что тебе нравится в этом Бессмараге. Рад, что ты не разочаровалась в своей затее. Сардер, будь добр, поухаживай за нами. Замечательно, что ты пишешь книгу, Альсарена. Ты всегда была у нас девочка целеустремленная, а я всегда это приветствовал.
Сардер снял крышку с судка и принялся накладывать жаркое в мою тарелку.
— Однако, позвал я тебя не только ради того, чтобы повидаться. Ввиду определенных обстоятельств я предлагаю послать Имори в Бессмараг за твоими вещами.
Я выронила нож. Сардер не спеша обошел стол и стал наполнять тарелку отца.
— То есть как? — промямлила я.
— Понимаю, насколько это неожиданно и сочувствую, — отец разложил салфетку на коленях. — У тебя есть время свыкнуться с этой мыслью. Понимаешь ли… достаточно, Сардер, благодарю… понимаешь ли, положение уже изменилось и будет изменяться дальше. И чем больше мы будем тянуть, тем сильнее осложним свою жизнь. Посольство рассчитывает пробыть здесь еще одну неделю, после чего отправится обратно в Генет. Я предпочел бы, чтобы ты уехала вместе со мной.
— Объясни, в чем дело. Что случилось?
Сардер разливал вино. Отец глядел на меня, поигрывая позолоченным ножом.
— Пока ничего не случилось. Но все говорит о том, что… Альсарена, я не хочу тебя пугать, не хочу тебе приказывать. Скажем так, я настойчиво рекомендую. Наверное, до вас в вашей глуши никакие слухи не доходили. Святые отцы зашевелились, Альсарена.
— Они всегда шевелились.
— Верно. Если раньше они шевелились, то сейчас забегали. Очень прытко, потрясая мечами.
— Кальсабериты?
Я невольно закусила губу. Молодой орден, разрешающий в своем уставе ношение оружия. Не они первые вышли на это поприще, ношение оружия разрешалось и прежде. Разрешалось. А не приветствовалось. И другие ордена никогда еще не строили свою политику на военной силе.
— Кальсабериты, — отец вздохнул. — Они самые. Первосвященник отец Фальверен скончался этой осенью. Как раз накануне Дня Цветения. По официальным сведениям, от кровоизлияния в мозг. Собор Иерархов избрал нового Первосвященника. Отца Эстремира, Пса Господня. Твое здоровье, Альсарена.
Он отпил из высокого стеклянного бокала и углубился в поедание жаркого. Я тоже отрезала кусочек и положила в рот. Вкуса не почувствовала.
— Вот так, — отец глотнул еще вина и поморщился. — Такие дела, милая. Четыре епископа из шести уже кальсаберитские. За полгода, Альсарена!
Ему не нравился подобный расклад. Раньше церковники уживались со светской властью вполне мирно. Мы — вам, вы — нам, и обе стороны довольны. Теперь же все медленно, но верно кренилось на один бок. Я уверена, крен еще невелик. У отца слишком тонкий нюх, усугубленный лираэнской мнительностью.
— У лорда Венревена в свите имеется тишайший священник с еще более тишайшим служкой. Для частных, так сказать, богослужений, если старика Венревена оставят в Арбеноре послом.