Они так и стояли, обнявшись, некоторое время; Мишка машинально обнял девушку и теперь успокаивающе поглаживал её по спине правой рукой, обхватывая левой её талию. Потом он чуть отклонил голову назад и сказал:
– Давай, я провожу тебя до трамвая. Ты же не здешняя?
Девушка, словно опомнившись, разжала объятья и начала несколько смущённо поправлять на себе одежду, на взгляд Мишки в том не нуждающуюся.
– Да, – сказала она, рассеяно глядя на Мишку, – я к подруге в гости приезжала. – И после паузы: – Никогда больше сюда не приеду.
Мишка, с улыбкой, понимающе кивнул:
– Да уж! Идём.
Он взял её за руку, как привычно брал девчонок, и повёл через кустарник к проезжей части улицы, а потом, уверенно и всё так же держа за руку, к началу райончика, «подрезанному» трамвайным путём.
Позади них, с кряхтеньем и невольным постаныванием, Вадим подполз к дереву, чтобы встать, опираясь о ствол.
САМОУБИЙЦА
Если бы можно было просто лечь и умереть – он давно бы сделал это. К сожалению – его сожалению – даже самую поганую жизнь не легко покинуть не то что «громко хлопнув дверью», но даже потихоньку «просочившись в щель». На самом деле никто не знает, что нужно для того, чтобы прорвать пелену жизни и выпасть в небытие. Обязательно в небытие. Иначе – какой смысл? И, наверное, только самоубийцы знают, что это такое в действительности – момент перелома жизни к смерти. Но эти знания интимны, потаённы и очень кратковременны. Это последнее, что самоубийца постигает в жизни, и что позволяет ему вырваться из её плена. И не понятно – то ли это жизнь извергает саму себя как блевотину и захлёбывается ею насмерть, то ли, всё-таки, есть что-то выше и сильнее жизни; нечто, служащее балансом реальности. Скорее всего, это – небытие. Хотелось бы надеяться.
И вот он жил только потому, что ему никак не открывался «Выход» из его постылого существования. Его восприятие собственной жизни набухало ощущением пустоты и бессмысленности. В свои неполные тридцать лет ему всё ещё нечего было оставить после себя. Он понимал, что жизнь человека имеет смысл только тогда, когда после его смерти есть, кому и чем его помянуть. Человек должен оставить после себя кого-то живого и живущего. А с ним не было никого. И не делал он практически ничего. Работа? Тупое зарабатывание денег на спекулятивном посредничестве между производителями и «пожирателями». В этом нет ничего зазорного – в предоставлении людям удобств, связанных с их нуждами. Но что остаётся после всего этого «потребления»? Вот именно. Не всякая полезная деятельность продуктивна и созидательна. Когда-то ему хотелось именно «созидать», но со временем он с горечью понял, что неспособен ни к чему творческому в буквальном смысле – «сотворить». И не в смысле искусства, а в смысле «сделать и оставить». Со времени осознания собственной «некреативности» он просто «проживал» на этом свете, всё чаще задумываясь о том, желательно, «несвете», где его не отягощала бы собственная никчёмность.
И какие бы мнения не выражались разными людьми в разных местах, но нормального мужчину делает полноценным всё-таки любовь. И семья – как воплощение этой любви из просто ощущений в нечто настоящее, реальное. Семейному человеку есть ради чего и кого зарабатывать деньги. И уже не важно, как он это делает – вывозя мусор или продавая бытовую технику. Главное – есть зачем.
У него с любовью не складывалось. И дело было не в его моральной или физической способности, либо неспособности, к любви, а в чём-то непостижимом и сумрачном, тормозящим все его стремления к взаимопроникающим отношениям с женщинами. Между ними всегда оставалась некая «прослойка» отчуждённости, мешавшая ему полностью сродниться с изначально чужой личностью.
Но когда его, наконец, захлестнуло это всепоглощающее чувство, он, не без причины, ужаснулся. Было, от чего ужаснуться и почувствовать себя конченным моральным уродом. Это было не просто желание, это была насущная потребность. И, он был уверен, только смерть могла преодолеть эту ужасающую, но такую сладостную неправильность.