Да и понятия Добро и Зло – тоже не так конкретны, как хотелось бы. Только это из тех вещей, в которых людям нужна строгая определённость. Вот они и стараются упорядочить абстракцию. На твой взгляд, это сродни тому, как в неустойчивое корыто с водой плеснуть мазута, а потом стараться, чтобы пятно мазута оставалось у одной, «правильной», стороны. И это при том, что «правильность» сторон регулярно меняется. Вот этим, помимо прочего, человечество и занимается всю свою историю – гоняет мазутные пятна по ограниченной водной поверхности.
***
Прежде чем пойти искать место на берегу реки, где можно спокойно помыться, он зашёл в магазин и купил чистое бельё, футболку и носки. То, что сейчас было на нём – всё провоняло и вызывало омерзение даже просто при мысли об этом. Выкинуть! Он жаждал избавления от своей близкой к ублюдочности «прогрязности».
В магазине он вынужден был констатировать, что деньги у него иссякают до мизера.
Недалеко от окраины он нашёл место, где, за рядами гаражей, берег реки зарос густым кустарником, и там он довольно долго мылся в прохладной воде, с удовольствием стирая с кожи вонючую маслянистость телесной нечистоты. Потом, довольно большими ножницами, он обрезал ногти и бороду. Когда-то он читал «Палая листва» Маркеса, где герой обрезал бороду ножницами, отчего она у него пушилась; но в его случае борода, с обилием седины, была жёсткой, колючей. Что ж, каждому своё.
Ощущение чистого белья было замечательным. И даже отнюдь не чистая верхняя одежда, которую он только пошаркал мокрой рукой, не портила этого приятного ощущения чистой ткани на чистом теле.
Он возвращался в центр города по неширокой улице частного сектора, где из переулка выбежали две девчонки, лет десяти-двенадцати на вид; по крайней мере, судя по росту и тоненьким ножкам. Он специально не смотрел им в лица, чтобы, не дай кто там есть, им не вспугнулось. Ведь сейчас насчёт педофилов… ну, вы знает. Вообще-то, девчонки ему нравились. Как вид. Без малейшей сексуальности, естественно. А что? Милейшие создания, между прочим. По крайней мере, если смотреть на них на расстоянии.
Увидев его, они резко остановились, неуверенно переминаясь на месте, словно их ноги в принципе были неспособны на неподвижность. Всё так же, глядя мимо них, не меняя темпа шага, он перешёл на другую сторону улицы и пошёл дальше, заставляя себя не оглядываться. А вообще, чёрт знает что такое! Нельзя посмотреть на ребёнка и улыбнуться от чего-то приятного, вызванного видом симпатичного и дарующего надежды создание. Шиза!
Практически в любом городе есть улица Ленина. И она всегда достаточно длинна, чтобы на ней был дом номер 16. И если этот дом – жилой, в нём обязательно будет квартира номер 4.
В этом городе это была кирпичная «хрущёвка», с продовольственным магазином на первом этаже, так что четвёртая квартира была на втором этаже. Дверь подъезда не была даже железной, не говоря уж о кодовом замке или домофоне; она висела на полутора петлях, вызывая раздражённый интерес насчёт срока своего падения.
Поднявшись по пологим ступеням в обрамлении ободранных панелей грязно-светло-зелёного цвета, он встал перед железной, грубо сделанной, дверью с большой трафаретной четвёркой некогда белого цвета. Он простоял перед дверью минуты три, прежде чем позвонить.
Дверь открыла миловидная девушка небольшого роста, в возрастной неопределённости «в районе двадцати». Одета она была в лёгкий халат персикового цвета, чуть не доходящий до колен со слегка более тёмными чашечками.
Как только дверь открылась, он ощутил тот самый щелчок, после которого всегда всё было как надо.
– Привет, – сказал он, переступая порог и закрывая дверь.
– Привет, – тихо ответила девушка. Ни в её тоне, ни в её взгляде не было ни малейшего недоумения, которое, вроде бы, должно безусловно быть. Так было всегда – его принимали как нечто само собой разумеющееся. Когда случался щелчок при открывании двери квартиры номер 4, дома 16 по улице Ленина.