Как педагог она знала, что материал лучше усваивается при наличии наглядных примеров. Поэтому те несколько случаев за время её работы, когда старшеклассницы беременели и делали аборт, она превращала в некое «учебное пособие», окончательно портя бедняжкам жизнь в назидание остальным. А те двое, которые осмелились родить, учась в десятом классе (хотя и не у неё), были, её стараниями, просто отчислены из школы. В конце концов, её возненавидели даже большинство коллег, хотя упрекнуть её как педагога было не в чем. Разве что в недостатке естественности, но…
Вот в этом и заключалась вся её жизнь. А потом, когда «разрешили» религию, она вспомнила бабушкины наставления и самозабвенно окунулась в океан истовой веры. Как это «аукнулось» (а точнее – «отрыгнулось» ) её ученикам – лучше не вспоминать. Даже самые правильные и прилежные решили, что она окончательно спятила; и неизвестно, скольких она таким образом, вопреки своим благим (? ) целям, отвратила от стремления к тому, чтобы быть правильными во всём (интересно, такое вообще возможно? ). В конце концов, всё обернулось презрением к ней.
Вот такая жизнь. В сорок лет, по причине раковой опухоли, ей отняли правую грудь (которая сама по себе напоминала скорее опухоль, чем полноценную часть тела). В сорок семь – климакс и долгожданное облегчение от прекращения этих противных и бессмысленных…. А с пятидесяти пяти настойчивые попытки «уйти её» на пенсию. Ушла. Современные ученики стали, по её мнению, невыносимы и безнадёжны. Особенно эти «сопливые мокрощелки». Как только, чуть повзрослев, они, непонятно откуда, узнавали, что она «старая дева», они начинали её презирать, высмеивать между собой и даже перед парнями. А она могла их только бессильно ненавидеть. Она потеряла свой, пусть и нелицеприятный, авторитет.
И вот теперь летом она, по большей части, жила на даче, пестуя свой идеальный огород и обозревая презрительным оком окружающих. Когда её внучатую племянницу изнасиловал, непоправимо покалечив, какой-то ублюдок, она слегка возрадовалась втайне, хотя даже сама перед собой она никогда бы этого не признала. Ей чуть радостно подумалось, что теперь у неё появится последовательница, которая, имея для этого более чем весомые причины, разделит с ней её взгляды и веру, и…. Правда, сначала привлечь девчонку на свою сторону ей не удалось. Ну, ничего! Вот подрастёт и поймёт…
Услышав голоса, она выглянула в окно и тут же нахмурилась. По аллее между садовыми участками шла группа подростков – два парня и три девчонки лет шестнадцати-семнадцати, загорелые, красивые. На девчонках, по крайней мере сверху – остальное скрывал забор, были только яркие купальники, которые, по её мнению, больше открывали, чем скрывали. Наверняка, и трусы на них такие же «показывающие». Как же её всё это бесило! Почему? Потому что всё это было неправильно, неправильно. Не-пра-виль-но! И потом ещё все удивляются…
Когда подростки скрылись из её поля зрения, она осуждающе покачала головой и вернулась к чтению потрёпанной книжки «Нового завета». Стояла жара, солнце пекло нещадно, так что работать в огороде было невозможно. А совсем недалеко, за небольшим леском, протекала небольшая речка, куда и направлялись ребята. Она сама не заметила, как перестала читать; она бессмысленно уставилась в страницу с «Посланием к Коринфянам», на фразу «… не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нём сделались праведными…», а все её мысли витали вокруг того, что сейчас может происходить на берегу реки. Наверняка те прыщавые онанисты глазеют на оголившихся дурочек и мысли их полны греха и грязи. А малолетние сучки могут даже радоваться этому; ведь по их мнению – это прибавляет им значимости, делает их…. Дуры! Тщеславие – тоже грех. И всё это приведёт их…
В себя пришла она уже в лесу, стоя с толстой палкой в руках и прислушиваясь к доносившимся до неё голосам подростков. Постояв ещё немного, она направилась не к реке, а к кустарнику. Зайдя за кусты, она обнаружила там парня и девушку. Мало того, что эти мерзавцы целовались «взасос», они при этом лежали вплотную друг к другу, а рука парня упорно преодолевала вялое сопротивление девичьей ручонки у самой резинки её трусов.