– Куда? К нам? – ужаснулась Волька.
– Накроем стол, я пирогов напеку. «Наполеон» сделаю, ты же любишь «Наполеон», – не поняла ее ужаса бабуля.
– Бабуль, к нам никого приглашать нельзя, у нас – хлам, – горько махнула рукой девочка.
Бабушка подумала-подумала, а потом предложила устроить праздник в квартире у них с дедом. У них и правда не было никакого хлама – вообще ничего лишнего. Но – места было мало. И с какой стати Волька, как бездомная, будет приглашать кого-то к бабушке?
– Мама вообще как мышка-норушка, – пожаловалась она. – Как будто ей сто лет. Никто так не живет.
И тогда-то бабуля и рассказала Вольке обо всем, взяв с нее страшную клятву молчать об этом и не выдавать ее.
– А почему об этом нельзя говорить? – не поняла Волька.
– Зачем бередить раны? Это больно. Маме больно вспоминать об этом. Ты сейчас не понимаешь, но потом поймешь.
Любимая отговорка. Потом поймешь!
– Боль! – сказала Волька. – Какая боль, какая боль, Аргентина – Ямайка – пять – ноль…
– Глупая ты еще, оказывается, – махнула рукой бабушка.
– Если столько времени трястись из-за того, что эти твари устроили, значит – они победили! – запальчиво воскликнула Волька.
Ей было жалко мать. И ей не хотелось бы быть на ее месте тогда. Но ведь с тех пор прошло столько лет. Неужели нельзя просто радоваться жизни и идти вперед? А тот ужас забыть. Или – не забыть, а куда-то подальше запрятать, чтобы он не жил рядом? Впрочем, пусть родители живут, как хотят. Их право. Но у нее есть свое право – вырасти и идти своим путем. Она знала, что никогда не сможет поговорить об этом с матерью. Не сможет объяснить свою печаль от того, что та так и осталась в том своем ужасном прошлом и не осмеливается оглянуться на выросшую дочь, на радости сегодняшнего дня, которые ее окружали.
Заботливая мама соседки по больничной палате, открывшая Вольке смысл слова «одеколон», продолжала ворковать, разбирая дочкину тумбочку:
– Нас завтра выпишут, а Воле пригодится, да, Леночка? Мы вам оставим этот флакон – я всегда много привожу. У нас есть. И вам ведь понравился запах, я вижу. Вот еще мыльце. Вот зубная паста. Вот чудесные галеты – вместо хлеба. Леночке приходится думать о фигуре. Вот коробка с фруктами. Персики восхитительные.
– Спасибо, – отозвалась Волька.
Хотелось, конечно, гордо от всего отказаться, но жалко стало добрую женщину: она делилась от души.
Вручив все дары, мама девочки Леночки велела «подругам по несчастью» обменяться номерами телефонов, чтобы не потеряться. Волька сразу почувствовала цель этого обмена. Мама хочет, чтобы ее дочка имела широкий круг знакомств: мало ли где встретится Леночке подходящий жених.
– Ну, вот и все. Мы идем швы снимать, пожелайте нам удачи! – провозгласила наконец милая дама.
В палате стало тихо и просторно. И снова Волька почувствовала направленный на нее взгляд. Мария Леонидовна с улыбкой прокомментировала:
– Шумные курочки.
Волька улыбнулась в ответ. И вдруг опомнилась:
– Ой, смотрите, сколько всего нам оставили!
Она схватила пластиковую коробочку с персиками и поставила ее на тумбочку у кровати «просто Марии».
– Спасибо, деточка. – Сухая ручка в пигментных пятнах цепко схватила бархатный фрукт. – Ужасно хотелось вкусненького. Ко мне никто не ходит. И слава богу.
– Никто не ходит? – удивилась Волька. – Совсем никто?
Она-то как раз боялась, что ей не дадут покоя в больнице родные и друзья.
– Совсем никто. Никого не осталось. Почти никого. А кто и остался, из дома ни ногой. Возраст. Вот как ты думаешь, сколько мне лет?
Вот в вопросах возраста Волька не разбиралась совсем. Люди после двадцати пяти лет казались ей безнадежно старыми. Сорок пять – предел активной человеческой жизни. Что потом? Слишком туманная даль. Есть ли разница между шестьдесят – семьдесят – девяносто? Что же ответить, чтобы не обидеть бедненькую бабушку?
– Семьдесят, – испуганно брякнула Волька.
– Девяносто! – гордо парировала «просто Мария».
– Ничего себе! – искренне поразилась Волька.
– Сама удивляюсь, – подтвердила старушка. – Не думала, что столько проживу. При моей-то жизни! Но главное, чего я не ожидала в молодости, – внутри ничего не меняется. Какая была в молодости, такая и осталась. Только сил меньше. И в жизни больше участия не принимаешь. Вот есть ты, а будто бы и нет.
– Ужасно, – посочувствовала Волька.
– Да не особенно-то и ужасно. Ко всему человек привыкает. Главное, чтоб не убили. Хочу своей смертью умереть.
– Ну зачем об этом думать?
Желания старушки показались Вольке очень экстравагантными. Ее собственные бабушки, которым как раз было чуть-чуть за семьдесят, всегда говорили, что мечтают о здоровье, чтобы не быть никому обузой. И никто не упоминал такую возможность ухода из жизни, как убийство.