Тогда во мне что-то перевернулось, кричало: «Воруй, лги, завидуй!». Не назло Дрозду, а для себя. Ведь я никогда не шел наперекор советам взрослых, да и Дрозд для меня не был особым авторитетам. Наверняка, он сам придумал эти правила жизни, и ничего страшного не случится, если я возьму лишнюю игрушку у избалованных детей или совру, что мой отец космонавт. По крайней мере, это сделает меня хоть чуточку счастливее.
После этой истории с машинкой у меня появилось хобби – рано утром, как только открывалось наше кафе, и Дрозд приступал к работе, я уходил вглубь вокзала, находил неприметное местечко и наблюдал за людьми. Пожалуй, это было моим единственным способом как-то осваиваться в мире, учиться в нем жить. Мой взрослеющий мозг требовал информации, раздумий, задач.
Глава 3
Я разделял людей на мужчин и женщин, старых и молодых, на тех, кто в очках, а кто, наверняка, занимается спортом. Сопоставлял их внешность с характером – опаздывает ли на поезд, читает газету или слоняется по вокзалу в поисках еды и выпивки.
С мужчинами все было просто – они либо были чрезмерно вдумчивы и серьезны, либо неуклюжи и простодушны. В моей голове первые соотносились с супергероем на машинке, а вторые – с неторопливыми всадниками на обложке одной из подаренных Дроздом книг.
А вот женщины упрямо не поддавались никакой классификации. Они могли быть добродушными, а через минуту кричать на своих детей или мужа, могли прятать яркие губы и длинные ресницы за раскрытой книгой или оценивающе смотреть на прохожих, имея на голове подобие соловьиного гнезда. Закономерность была только одна – старые женщины, то есть бабушки, в большинстве своем обладали мягким характером. Особенно это было заметно при общении их с детьми. Этим я и пользовался.
– Ты здесь с кем? – спросила меня как-то одна из представительниц добрых старушек.
– С братом, – соврал я.
– А родители ваши где?
– В пожаре умерли. – Про пожар я придумал давно, когда услышал разговор супружеской пары о несчастной девочке, оставшейся без родителей.
Бабушка засуетилась, полезла в сумку. Обычно, после моих слезливых историй мне вручали что-то съестное или горсть мелочи. Так и эта бабуля сунула мне в ладонь ярко-зеленое яблоко и добавила:
– Что умерли – это плохо. Да всему плохому дна нет. Хорошо, что ты на войне не был.
С того дня я стал врать сердобольным старушкам, что был на войне и там потерял родителей. Они беззвучно плакали, отдавали практически все содержимое своих сумок, иногда покупали мне еду.
– А что за война-то? – бывало спрашивала какая-нибудь любопытная старушка.
– Не знаю, – пожимал я плечами. – Огонь там был. И взрывы. – Про это мне мама рассказывала.
Да, я не знал, где в мире сейчас воины. Только что возьмешь с ребенка? Война и война. Может от страха страну забыл, может, и вправду, не знает.
Наказание за свое вранье я так и не получил. Еда, деньги и соболезнования – разве это наказание? Однако о своей деятельности Дрозду не говорил ни слова. Меня нельзя было назвать попрошайкой – я никогда не начинал разговор. Просто выжидающе смотрел на приглядевшегося мне человека, пока тот не начнет задавать стандартные вопросы.
Свои деньги я складывал в жестяную банку, которую достал из мусорки и спрятал под диван. Дрозд о ней не мог узнать. Он никогда не устраивал уборку в каморке, а кроме двух книг, что пылились теперь на трехногом столе, под диваном ничего не было.
***
– Художник, – тихо сказал Дрозд, разгружая коробку с привезенными продуктами.
Я еще валялся в постели, в полудреме слышал грохот тары и шуршание продуктовых оберток. Было душно.
«Художник», – это слово пронзило мой мозг. Во сне я его слышал или наяву? А может, это был лишь удачно сварьированный звук тары?
Через минуту я выглянул из каморки – у входа на перрон стоял неряшливо одетый мужчина.
Когда я подошел ближе, он уже разложил мольберт и принялся за работу. Как всегда, я молчал. Смотрел на продолговатые черточки на холсте, на короткие штришки, толстые и тонкие кисти, которые покорно виляли их одного угла бумаги в другой. Так рождалась картина – неприметные полосы сменяли несмелые мазки, затем размашистые линии, которые заполоняли оставшееся пространство, а в конце снова тонкие черные штрихи определяли детали. Но главное – художник всегда смешивал цвета на палитре.
– Похоже? – неожиданно спросил художник.