Я не подозревал, что он знает, о том, что я стою у него за спиной и терпеливо наблюдаю за работой.
Художник повернулся. Наверное, все еще ждал от меня ответа. Он был красивым. Не таким, как медленные всадники на обложке книги или супергерой на машинке. Он был другим. Черты его лица были до неприличия гармоничны – небольшие, слега суженные глаза, тонкие брови и ямочки на щеках.
Он говорил что-то еще, но я не слушал, смотрел либо на его лицо, либо на картину.
В тот день я ходил за художником по всему вокзалу. Он рисовал то портреты случайных людей, то поезда. Я не мог отойти от него ни на минуту, будто бы питался его особой, никогда мне не виданной аурой.
– А завтра придешь? – решился я задать вопрос к концу дня.
– Приду, – ответил он. – Нужно бы еще над портретами поработать.
Вечером на моей половине дивана я обнаружил альбом для рисования, две кисточки и гуашь. Я поставил на стол книжку с всадниками и принялся их перерисовывать. На этот раз они показались мне очень даже красивыми и благородными, хорошо прорисованными. Алгоритм я уже знал: сначала тонкие линии, потом яркие цвета и оформление деталей в конце. И главное – я смешивал цвета перед каждым мазком.
Всадники у меня получились уродливые, с длинными руками и бесформенным туловищем, а лошади больше походили на гигантских дождевых червей. Моя картина была намного хуже оригинала-обложки. И это понятно, ведь до этого дня я ни разу не брал кисти в руки. Да что там кисти? Когда я жил с мамой, у меня не было и пачки самых дешевых карандашей. В детский сад я не ходил, сидел дома со злой соседкой, которая не позволяла мне лишних движений и все время читала какие-то книги.
На следующий день я проснулся перед тем, как Дрозд начал грузить продукты. Художник уже был занят – рисовал какого-то спящего деда.
– Я тебя нарисую, – объявил я и устроился со своим альбомам и красками напротив нового знакомого.
Я не спрашивал его имя, называл художником.
Неожиданно для самого себя я рассказал ему все – как потерял маму, как мне досталась машинка на управлении, показал, где находится наше с Дроздом кафе. А он кивал, изредка улыбался.
– Знаю, знаю. Я ведь сам жил с этим Дроздом.
– Жил?! – закричал я, оторвавшись от своего художества.
– Да. Он меня попрошайкой подобрал здесь. Хобби было у меня такое – попрошайничать. А он забрал, думал, у меня родителей нет. А они были.
– А ты что?
– Остался у него. Хотел свободной жизни. Мне четырнадцать тогда было. Он мне краски купил и холсты. Я так же прохожих рисовал. Этим и зарабатывал. А тебе сколько?
– Десять, – ответил я, хотя точно не знал, сколько.
– С Дроздом сильно не поболтаешь, – засмеялся художник, – зато он будет за тебя горой до последнего. Когда мне восемнадцать исполнилось, я сел на первый попавшийся поезд и уехал. Потом была полиция, я соврал, что жил на вокзале один. Поверили. Или просто не хотели вдаваться в подробности. Паспорт дали. Так началась моя новая жизнь.
– А родители?
– Родители? Да не было у меня родителей. Бабка одна, и та уже при смерти была. Это я так… соврал про родителей, чтобы ты мне позавидовал.
Я закончил его портрет, показал ему.
– Похоже? – спросил я.
Он перевел взгляд на изрисованный мною лист на пару секунд и ответил:
– Похоже. Там посмотри, – он указал на большую папку, что лежала под мольбертом.
В папке были картины – вокзал, сады, портреты, здания. Я рассматривал их до самых мелких деталей. Может, и я стану художником? Вот Красная площадь после дождя, вот – летний парк. Я отодвинул картину, чтобы посмотреть следующую. В секунду облился потом.
– Кто это!? – завопил я, показывая портрет белокурой женщины. Краска на нем была еще свежая, не до конца высохшая.
– Это сегодня утром, – ответил художник. – Ты еще спал, наверное.
– Это моя мама! Где ты ее видел?
– Мама? – художник положил кисть. – Малыш, эту женщину я нарисовал в столовой. Она там поваром работает. Увидел, понравилось лицо, попросил посидеть спокойно двадцать минут. Она была не против. Сказала, что ее смена закончилась.
Ошибиться я не мог – те же широкие глаза, короткие светлые волосы, родинка на брови.
Я уговорил его показать эту столовую.
Это была обычная, знакомая мне забегаловка недалеко от пригородных касс.
Художник зашел первым, позвал администратора и о чем-то говорил с ним полушепотом, а через минуту вышла она.
– Мама! – закричал я. Это была она.
Я обнял ее со всей силы и почему-то заплакал. Но мама стояла неподвижно и вопросительно смотрела на своего начальника.