Потом Контекст быстро вычистил периметр. Сказали, что сожалеют. Служба контроля приносит вам глубочайшие соболезнования.
– София, – дружелюбный человек с большим ртом смотрел на Соню, словно пытаясь найти в ее лице что-то… что?
– Мы приносим вам свои самые глубочайшие соболезнования.
У всех самые глубочайшие – спасу нет.
– Входите.
Воспоминания схлопнулись: как будто из вены небрежно выдернули иглу.
– Черт, я же велела тебе…
Р-7 молчит.
***
– Добрый день, – из темноты вышел человек неопределенного возраста. Ему с одинаковым успехом могло быть и двадцать пять, и сорок. Спокойная, невыдающаяся внешность. Увидишь такого где-нибудь на рауте в Башнях, да даже и подумать не соберешься, что перед тобой серийный убийца. Еще, но это, скорее всего, только кажется, Лебедев показался Соне смутно знакомым.
– Не обижайте свою… Эту штуку, – поэт прикоснулся к виску, мягко улыбнулся.
– Излучение. Культура. Помните?
Соня замерла.
– Что вы хотели?
Глубоко вдохнула.
– В арфи… Амфитеатре Москвы-4 был выброс. Там теперь зона. Там умерла моя мама. И я… – в горле немедленно пересохло. До этого Соня никогда не говорила «мама» и «умерла» так близко.
Чертова артикуляция.
– Вы казуалка? – удивленно спросил Лебедев.
– Да. Казуальный нейроник.
– Поразительно. И как теперь живется настоящим людям? Я имею в виду… – смотрит с прищуром, оценивает. – Среди, скажем так, остального населения. Среди этих штук, которым очень хочется казаться людьми.
Соня разозлилась.
– Мне нужна ваша помощь, Анатолий.
– Слушайте, – он как будто бы развеселился, – а вам точно известно значение слова амфитеатр?
– Плевать! – голос предал, Соня осеклась и замолчала. Вспомнила свою соседку снизу: ровные белые зубы, аккуратная прическа, чистая кожа. Среди этих штук, которым очень хочется казаться людьми.
За то время, пока поэт смотрел на Соню, словно пытаясь понять, настоящая ли она, напуганная тишина вернулась в дом, облепила стены. Р-7 заглох, Соня забыла про излучение. Хотя это было не излучение в прямом смысле. Вообще непонятно, что не позволяло нишевым искинам нормально функционировать рядом с поэтами. Так или иначе, Соня чувствовала себя безоружной, слабой, неполной.
– Р-7, ты на связи?
В голове затарахтело старое радио.
– …преду…я… атмо…
– Чего вы хотите? – спросил Лебедев.
Соня лихорадочно соображала, как быть дальше. Без Р-7 оставаться здесь опасно, да что там – даже думать без него было тяжело. Проклятая машина должна была напомнить про излучение. А он: вас никто не преследует, София. Проклятые чертовы дурацкие штуки.
– Я хочу, чтобы вы читали, – наконец сказала Соня. – Сегодня, сейчас.
Поэт сначала дернулся, будто испугавшись, что в квартиру кто-то ворвется, но быстро, слишком быстро, взял себя в руки. Показательно медленным движением вынул из кармана пачку сигарет, достал одну, похлопал свободной рукой по карманам, нашел зажигалку.
– Ищете острых ощущений? – он стоял, курил, опершись плечом о дверной косяк и почти не двигаясь.
– Изощренный способ самоубийства? Какое-то новое молодежное веянье, или что?
До Сони дополз мерзкий запах дыма.
– Мне нужно в хтонь.
Поэт помолчал, переваривая услышанное.
– Вот как?
– Мне нужно в хтонь, – повторила Соня и сделала решительный шаг вперед. – Они… она там, я точно знаю. Не притворяйтесь идиотом, вам это тоже прекрасно известно. Все поэты там были!
– Не только поэты.
– Вы притащили эту дрянь.
– Не только мы. Вы станете обвинять тостер в том, что он пережарил вам хлеб?
– Чего? Какой тостер?
Поэт опять замолк и выпустил белый сигаретный дым.
– Итак, вы считаете, что каким-то образом можете попасть во внеязыковое пространство и найти там своих родных, погибших при теракте. Я все верно понимаю? А еще, так как искин в вашей голове не работает, вы тщетно пытаетесь вспомнить, что такое «тостер», так?
– Да вы! Вы…
– Я ничем не могу вам помочь, София. А если вы будете настаивать, вызову Контекст. До свидания.
Он что-то сделал.