– А почему я вспомнила про Перераспределение? Ну, захотела что-то вспомнить и вспомнила именно это, а не, ну, не знаю, какую-нибудь картинку из детства?
– Это своего рода память крови, или, если хотите… – искин секунду промедлил, до ужаса напоминая раздумывающего человека, – историческая травма, не изжитая в подсознании огромного количества казуальных людей. Ассоциации. Если вы имели ввиду механику. Что приходит вам на ум, если я говорю «машина»? Самолет, смерть, поэзия?
– Я поняла. А почему я раньше не знала, что тебя невозможно отключить полностью?
– Вы знали. Если что-то знаю я, то знаете и вы. Просто сейчас ваше эмоциональное состояние, о котором мы уже говорили, негативно влияет на ряд когнитивных функций и алгоритмов работы мозга.
– И все-таки, куда делась эта память, ты ее нарочно прячешь?
– Некоего меня, как совершенно отдельного от вас сознания, которое внедрили в ваш мозг, вообще не существует. И это вы тоже прекрасно знаете. Я помогаю вам более конструктивно использовать опыт, только и всего. Вы все знаете, София. В самую первую очередь в вас говорит потребность в артикуляции, нормальная, в общем и целом, потребность казуального человека. Не произнесено – не существует.
Соня облизнула губы, огляделась: уже почти цивилизация, на горизонте перрон. Где-то очень далеко в небе – черная точка амигдальной сети.
– Еще вы хотите спросить, почему я не предупредил вас о так называемом излучении, при котором отключаются наши с вами прямые коммуникации. Вы знаете ответ и на этот вопрос. Знаете, но хотите услышать от кого-то еще, даже если этот кто-то является частью вас самой. И это, опять же, достаточно удивительный процесс, если позволите.
Соня вдруг (не вдруг) почувствовала, что не может (никогда не могла) побыть наедине с собой. И тут же хотела попросить Р-7 дать какое-нибудь воспоминание, но…
Смерть деда, например, или полет на «Соколе», когда ей было девять, или те слова отца, почти последние: человек должен сам выбирать свой путь. Каким бы этот путь ни был. Артем говорит, что это до зубовного скрежета банально, но там важны не собственно слова.
Слова вообще сегодня ничего не значат.
Отец присел рядом с ней на колени, большой и сильный, с сединой на висках и глубокими карими глазами, пахнущий гелем и застоявшейся водой. Отец взял ее, совсем маленькую, за плечи, заглянул в глаза и обещал. Неважно, что именно.
Р-7 деликатно молчал. Соня шла и с удовольствием помнила, что отец все время хотел какую-то не особенно понятную свободу.
– Мы пришли, София.
Р-7 просканировал два десятка квадратных километров вокруг: автоматизированный гостиничный комплекс класса С+, станцию, монорельсовый перрон, реликтовый район.
– Опасности нет, София.
Оказавшись в номере, Соня с трудом, вот честно, почти через силу заставила себя помыться, а затем, надев добрый мохнатый халат и тапки, набросилась на помогатор и надавила себе кучу всякой разной вкусной еды. Ела прямо на постели.
Интересно, когда в этом комплексе в последний раз был человек?
– Двенадцать лет назад, – сказал Р-7. – Это был Лебедев.
– Как он здесь вообще живет? – спросила Соня, вытирая жирные от курицы пальцы прямо об халат.
– Неужели у него есть доступ к ресурсам репутационников? Мороженое! – приказала молекулярной машине и легонько, как будто походя, коснулась пальцем нейротронного модуля на голове. Из помогатора выдвинулся лоток с тарелочкой с розовыми шариками.
Р-7 не нужно было отвечать, ну то есть именно говорить.
– Все это очень странно, Р-7, вот что я тебе скажу. Поэт под носом у Контекста, который угрожает мне Контекстом. Я как будто не случайно сюда пришла.
Р-7 не ответил. Соня доела мороженое, упаковала все вместе с одеялом в переработчик и, вернувшись на кровать, почти сразу провалилась в сон.
III
Из-за толстого стекла на Соню смотрела смерть.
«Сокол» шел на стыковку с куполом, всего минута или две, но и этого хватило. Да, за стеклом был тор[1], но он висел во тьме, как забытая ребенком игрушка, и совсем не казалось, что там жизнь и цивилизация. Соне было мало лет, и она не умела еще что-то понимать. Только жадная слепая чернота вокруг, только это – за небом ничего не было.
– Почему тут так темно? – спросила Соня у отца. Внизу, под рваным розовым покрывалом облаков, была жизнь, а здесь нет. Вообще ничего.
– И где бог? Бабушка говорила, что бог на небе.
Отец только улыбнулся и прикоснулся пальцами к ее волосами.
– Папа, где бог?
– Просьба получить стабилизующую инъекцию, – механическим голосом сказал потолок, а потом раздался стук в дверь и оптика сместилась; отец стал прозрачным, как призрак, и теперь смерть смотрела на Соню сквозь него.