Меня передёрнуло от страха, и я резко открыл глаза.
Палата расплывалась, приборы пищали. Надо мной мгновенно нависли знакомые зелёные огромные глазищи, правда, с тёмными кругами вокруг. Опустил взгляд ниже.
– Тебе никогда не шёл чёрный цвет, – прохрипел я надсадным голосом, от чего Наташка подскочила и бросилась наливать в стакан воду.
– Пей, ты был без сознания очень долго, теперь надо немного смочить связки.
Голосовые связки. Вода. Она здесь. Мысли сбивались в рой, цепляясь за обрывки: поминки… её слова… хлопнувшая дверь… пустота. И её же лицо сейчас над кроватью. Лицо, которое должно быть за много километров. Которое бросило меня. Говорить оказалось сложно, но я просто не мог молчать.
– Долго, это сколько? И что ты тут делаешь? – голос прозвучал резко, почти враждебно. Если она ждала благодарности, то зря.
– Полтора месяца ты был в коме. Мне сказали, что всему виной – падение с моста. Повредил позвоночник, потерял память. После операции наступило временное улучшение, затем рецидив и коматозное состояние. Врачи позвонили мне.
– Почему?
– Как ближайшей родственнице. Ведь ты всегда указывал меня в документах.
– Да, помню. Раньше так и было. Считал тебя сестрой.
Наташка тяжело вздохнула.
– Врач думал, что ты – не жилец, – очень уж обречённо проговорила она, избегая прямого взгляда. – Ты помнишь, что сказал тебе доктор? Плохие новости.
Это было так в её духе. Появиться из ниоткуда, чтобы объявить очередной приговор. Гнев начал подниматься из груди.
– Какие? Не томи, я уже не мужчина? Меня прооперировали, и я стал женщиной, а то я не чувствую себя, – выпалил я, наслаждаясь её смущённой растерянностью. Пусть понервничает.
Она сглотнула, пальцы сжали край стакана так, что побелели костяшки.
– Да, всё правильно, вернее нет, у тебя парализован позвоночник в нижней части. Ходить ты не сможешь, – сказала она и со страхом заглянула мне в лицо, словно ожидая истерики.
Ходить не сможешь.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые. А потом я вспомнил! ИНВАЛИД. Я – овощ. И она… она сидит здесь и сообщает об этом своим тихим, усталым голосом. Будто читает прогноз погоды.
И этот спокойный тон, эта жалость в её глазах – всё это взорвалось во мне чёрной, едкой лавой.
– Я знаю! – голос сорвался на скрип. – Будут ещё новости или, тебе всё ещё «тревожно»?
Я видел, как она вздрогнула, как её глаза вспыхнули болью. Но мне ведь плевать. Если мне больно, то пусть и ей будет больно.
– Думаю, что и этого более чем достаточно, – вырвалось у неё. Она отвела взгляд к окну, и я заметил, как её плечи напряглись, будто под невидимой тяжестью. – Я… я не для этого приехала. Мне нужно…
– Что? Уехать? – перебил я, насмешливо. – Ну конечно. Ты же мастер по побегам. Бросила тогда, бросишь и сейчас. Видишь – калека. Зачем он тебе? Улетай на своей метле. Мне медсёстры помогут.
Она резко встала, отчего стул грохнулся на пол. В её позе, в кулаках, в том, как дрожала нижняя губа, читалась злость, но не только она. Ещё – крайняя степень изнеможения. Такое чувство, будто она держалась из последних сил, а я только что выбил из-под ног последнюю опору.
– Целый год, – тихо сказала она, глядя куда-то мимо меня. – Целый год я ждала звонка. Но когда мне позвонили из больницы… Я думала… – она резко подняла руку, смахивая непрошеную слезу. – А ты… ты всё тот же. Только теперь ещё и злой. Ладно. Хорошо. На сегодня достаточно.
Она развернулась и быстрыми шагами направилась к двери, даже не оглянувшись. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Я остался один. С параличом, с ядовитой пустотой внутри и с осознанием, что последнее, что я видел в её глазах – это не обида. Это конец. Конец какой-то долгой, мучительной надежды.
И только теперь, в гробовой тишине палаты, я жадно вспоминал её образ: длинная светлая коса, тёмные круги под глазами… тонкие, дрожащие пальцы, когда она подавала мне воду. Мозг подкидывал всё новые подробности, и они мне не нравились. Слишком вымотанный вид, которого я у неё никогда не наблюдал. Она что, провела со мной все эти полтора месяца?
В палату ворвалась медсестра, охнула, увидев мой вопросительный взгляд, и побежала за врачом.
Поднялась ненормальная суета. Все бегали: кто-то подключал капельницы, кто-то объяснял мне график реабилитации. Потом появился доктор.