– Да, это я сглупил, – хотел почесать затылок, но руки не ощущались.
– Так, всё отменяется, давайте закинем его назад, чтобы он ещё уму-разуму подучился, да о жизни подумал, – вспылила одна из сестёр. За что она так на меня ополчилась?
– Стойте, не надо. Я больше так не буду, – попытался остановить их я, но кто бы меня слушал.
– Нельзя назад. Но вот оставить его здесь мы можем, – неожиданно ответила третья. Послышался усталый вздох, и голоса исчезли.
– Нет, – закричал я, и снова остался один.
Кричать и петь песни больше не хотелось. Стал размышлять. И чем больше думал, тем больше не понимал, что я сделал не так. Да, немного надавил, но в принципе ничего особенного.
Измученный от собственной беспомощности, начал злиться.
– Всё, уважаемые, я дико извиняюсь. Даже не знаю, что вам пообещать, чтобы вы отпустили меня. Наташка ждёт меня уже слишком давно, а благодаря вам я забыл о самой главной ночи в своей жизни на долгие три года. А теперь, когда вспомнил и узнал, что у меня есть дочь, никого важнее в моей жизни нет и не будет, – почти прорычал я, стискивая зубы. – Только нужен ли ей калека, – уже тише добавил я.
Как только это произнёс, голова закружилась, и я провалился в видение: уютный дом с открытой верандой, большой ухоженный сад. Ко мне навстречу бежит белокурая девочка и с криком «папа» бросается на шею. Я стою на своих ногах и подхватываю её на руки. А следом ко мне по дорожке подходит Наташка. Она легко чмокает меня в губы, и я расплываюсь счастливым блинчиком.
Картина так живо встала перед глазами, что я чуть не задохнулся от восторга. Потряс головой, отгоняя пелену, и открыл глаза, смотря прямо в ошалелое от беспокойства лицо Тимы.
– Очнись! – названый братец лупил меня по щекам, пытаясь привести в себя.
– Хватит, – выдохнул я, перехватывая руку, – в следующий раз просто подожди, пока я очнусь.
– Ты меня напугал, – Тима с облегчением выдохнул и растёр ладонями лицо.
– Поэтому ты решил меня добить? – усмехнулся я, приходя в себя. – Перед глазами стоял образ счастливой семьи. Теперь отступать я не намерен. – Ладно, даю нам два дня на сборы, и мы выезжаем. Надо забронировать дом в посёлке с таким вкусным названием.
– Хорошо, – Тима выдохнул, пряча улыбку. – Я рад, что с тобой всё в порядке.
Я кивнул, но мысли уже были далеко.
Наташка. Та, которую я знал с первого класса, и ту, кого я не знал совсем. Как к ней подойти? Не с порога же признаваться: «Я люблю тебя и понял, что у нас есть дочь». Она ведь пошлёт. И будет права.
Значит, нужно иначе. Сначала – увидеть. Понять, кто она теперь. А уж потом что-то решать.
И ни в коем случае не как пациент. Только как мужчина.
Меня охватила предвкушающая лихорадка: вещи валились из рук, колёса поворачивали не туда. За эти два дня я наставил себе синяков больше, чем за всю жизнь.
Много брать не стали: лишь одежду, хотя с кроватью расставаться не хотелось. Очень уж она удобная, но что не сделаешь ради семьи. По-другому я Наташку и её дочь не воспринимал.
Утром того самого дня мы наняли специальное такси — с удобными сиденьями и возможностью перевезти коляску.
За стеклом мелькали города, поля, чужие жизни. А я думал о ней. Не о том, как я буду выглядеть в её глазах сейчас. Не о том, что она увидит инвалида. Я думал о том, что я сказал тогда. О тех словах, которые мне причиняли боль, что уж говорить о ней. Их нельзя отмотать обратно, как нельзя разгладить смятую бумагу. Но можно прийти и положить себя на стол – вот так, целиком, со всеми шрамами, синяками и этой проклятой коляской.
Я ехал не за жалостью. Жалость унижает. Я ехал за правом смотреть ей в глаза. Чтобы она увидела не пациента, не сломанную вещь, требующую ремонта. Чтобы она увидела мужчину, который ошибся, который упал, который избил себя об углы собственной беспомощности, но нашёл в себе силы развернуть колёса и поехать туда, где его ждут. Или не ждут.
Город оказался совсем маленький, больше похожий на посёлок, но съёмное жильё и здесь нашлось довольно быстро. Всё-таки курортная зона.
Соваться в дом к Наташке мы не стали. Из фото, присланных мне детективом, я понял, что она посещает кафе. Вот там я и решил ждать её. Три дня мы либо прогуливались возле, либо чаёвничали внутри. Лишь на четвёртый день я увидел знакомую макушку и услышал звонкий смех. Сердце забилось как сумасшедшее. Во рту пересохло, хоть я пил уже третью чашку чая.
Она вошла, и время остановилось. С последней встречи в больнице прошло больше года, и это не прошло бесследно: волосы стали чуть короче, в уголках глаз залегли тени усталости, но она осталась всё той же Наташкой. Той, ради которой, как оказалось, я готов был свернуть горы. Рядом с ней шла улыбчивая малышка, лет трёх, светловолосая, с такими же, как у меня, упрямой ямочкой на подбородке.