Лёха смахнул масло с рук и вздохнул.
– Оксанка…Помнишь её? Мы только начинали с ней встречаться. Тогда она сказала, что беременна. Я понял, что всё, чем мы занимаемся, не приведёт меня к нормальной семейной жизни. Я не хотел потерять её, понимаешь? Не готов был тратить жизнь на показуху и работать двадцать четыре на семь ради чужих амбиций. Ушёл в тень, так сказать. Потом вспомнил, что мне нравилось в детстве разбираться с машинами и на оставшиеся деньги открыл вот сервис – он махнул рукой на вагончик.
– Сейчас у нас сын растёт, скоро в школу. Конечно, не всегда легко, но брат, я реально счастлив. У нас есть крыша над головой, старенький “Солярис” под задницей, еда на столе… Хотелось бы, конечно, на море съездить, сын ни разу его не видел, но в целом и так всё нормально.
Я слушал его и чувствовал, как внутри что-то сжимается. В его голосе была простая, тихая уверенность – та, что мне самому казалась недостижимой.
Мы продолжали говорить и вдруг я вспомнил одну историю, о которой не думал много лет.
– Слушай, – я прищурился.
– Помнишь тот раз, когда мы сбежали из детского дома и нашли…
Лёха сразу понял, о чём я.
– Тот труп мужика да? Ты, про это же? – тихо сказал он.
Мы оба замолчали, вновь переживая тот день.
В очередной раз мы сбежали из детского дома и отправились играть в футбол на старое поле недалеко от местного пустыря. Помню, как мы заметили, что-то в кустах, подойдя ближе мы увидели, это был мужчина в кожаной куртке и спортивных штанах, лежал лицом вниз, с золотой цепочкой на одной руке и пистолетом в другой. Детское любопытство оказалось сильнее страха – мы забрали цепочку и оружие.
– Ты помнишь, как… – я запнулся.
– Как мы сначала стреляли по бутылкам, а затем ты случайно застрелил случайно ту кошку… – закончил за меня Лёха
В груди что-то кольнуло. Я никогда не забывал тот день. Страх, ужас от содеянного и горечь, что нельзя всё вернуть назад всегда были со мной рядом.
– С тех пор часто кормлю уличных котов, наверное, пытаюсь откупиться от греха – признался, не отрывая взгляда от потрескавшегося асфальта.
– Ты… не возвращался больше туда за пистолетом? – спросил он.
– Нет, конечно! Я старался даже не думать об этом, да и мы договаривались же оставить его там навсегда.
Лёха кивнул, словно подтверждая, правильность вышесказанного.
– Колесо будет готово где-то через час, можешь пока подождать тут или пойти погулять – сказал он, возвращаясь к работе.
Я поблагодарил его и не желая сидеть без дела, отправился поужинать в ближайший ресторанчик.
Иногда прошлое возвращается не для того, чтобы напомнить, кем ты был, а чтобы показать – кем ты стал в настоящем.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Когда я шёл до ресторана, вдруг в голове промелькнули те старые воспоминания — детский дом. Чёрт, я не знал, почему они снова пришли. Пытался забыть, но как это бывает, моменты, которые мы так упорно скрываем, иногда выходят наружу, когда их совсем не ждёшь.
Я не помнил, как оказался там. Может, был слишком мал, чтобы понять, что происходит, а может, просто забыл тот момент, потому что не хотел его помнить и у мозга сработала защитная реакция. Но одно, что я точно знал: детский дом — это не лучшее место для детей. Мы там все были разбиты на какие-то обломки, из которых никто не пытался собрать целое. Не было ни тепла, ни заботы. Запах холодного бетона и дешёвых средств для мытья полов до сих пор где-то в голове, как привкус, который не сходит с губ. Пища была как серая масса, которую я не мог даже назвать едой. Все эти образы, эти звуки…они как тени, которые не исчезают, сколько бы времени ни прошло.
Детей было много, но все они были настолько сильно далеки друг от друга. Я научился молчать и не жаловаться потому, что там не было места для слабых. Мы все были как автоматы, выполняющие свои обязанности, и ничего больше. Воспитательницы не замечали нас. А если и замечали, то это было лишь для того, чтобы наказать за то, что кто-то не заправил кровать или не встал на построении в нужном порядке или не вытер пол как положено. Никто не учил нас быть хорошими людьми. Никаких родительских слов, никаких согревающих объятий. Только жесткость и отчуждение.
Я помню одну женщину, старшую воспитательницу, её лицо уже не мог точно вспомнить. Она подошла ко мне однажды, когда сидел в углу на подоконнике, глядя в окно. Она просто посмотрела на меня своими уставшими глазами и сказала: