— Вы уверены, что хотите помочь этим детям? Это — солидная сумма, она может многое тут изменить.
Её голос всё ещё был низким, но теперь в нём можно было услышать некую жадность, как если бы она увидела шанс улучшить свою жизнь. Я не был наивным, понимал, как она видит ситуацию, но не собирался отступать.
— Я понимаю, что вы можете распоряжаться этими деньгами, как хотите. Но я мне хочется, чтобы они пошли именно на детей. Пусть у них будет возможность учиться, пусть у них будет нормальное детство, а не вот это всё… — я кивнул в сторону серых стен и старых окон, за которыми дети смотрели на мир, который не знал о них.
Её взгляд потускнел. Она молчала, а я видел, как внутри неё происходит борьба. Женщина не могла сопротивляться — её лицо изменилось, становилось более благосклонным
— Я займусь этим. Всё сделаю в лучшем виде — сказала она, и, несмотря на её холодность, я понял, что её слова были наполнены теми же намерениями, что были и у меня.
Она отвела меня в одну из комнат, где дети рисовали. Эти малыши, глаза уже увидели много боли. В их взгляде была смесь надежды и грусти. Я подошёл к одному мальчику, который рисовал что-то яркое, синие и красные линии на бумаге.
— Что рисуешь? — спросил я его.
Он поднял глаза и с немного удивленным выражением сказал:
— Самолёт! Это мой самолёт, я буду летать по миру на нём!
Я усмехнулся. В его глазах было так много света, так много беззаветной веры в будущее, что это было одновременно грустно и вдохновляюще. Он, как и все эти дети, был полон надежд, не знал, что ему предстоит в будущем. И, может быть, если бы я мог, хотел их всех увезти в какой-то лучший мир. Но мне не хватало силы и возможностей.
— Ты нарисовал его хорошо, мне очень нравится! Когда вырастешь, будешь летать. — сказал я и слегка похлопал мальчика по плечу. Он улыбнулся и ответил:
Мне стало очень тепло на душе, я улыбнулся и забрал свой подарок.
Перед тем как уйти, я снова взглянул на директора. Она стояла у двери, наблюдая за нами с видом, в котором больше было интереса ко мне, чем к детям. Я не ожидал от неё других чувств, но в тот момент ощутил, как её отношение ко мне меняется. Она начала подлизываться, улыбаться, а её слова стали куда более вежливыми.
— Большое спасибо, что решили помочь. Это важно, — её голос стал мягче, но я знал, что её благодарность была только поверхностной. Это были просто слова.
Я не стал останавливаться на этом. Выложил в её кабинете на стол деньги наличкой, она попыталась пересчитать, но после нескольких тысяч бросила это идею, мы попрощались, и я пошёл к выходу. Перед тем как уйти, оглянулся, посмотрел на детей и почувствовал, что, несмотря на все мои усилия, не смог дать им того, что они действительно хотят. Я оставил деньги, но всё равно было ощущение, что это не меняет ничего в их жизни. Точно не знал, как они будут жить, но понимал, что у каждого из них свой путь, а я дал им маленький шанс, но этого было скорее всего недостаточно.
Двор по-прежнему казался прежним — тот же асфальт, те же ржавые турники, но тишина давила намного сильнее, чем в детских воспоминаниях. Это место, казалось, впитало в себя всю заброшенность — даже ветер был каким-то лениво-уставшим, будто бубнил о старых, забытых историях.
Асфальт потрескался, краска облезла. Турники прогнулись под тяжестью времени. На земле лежали подгнившие листья, как чьи-то сгоревшие надежды. В детском доме всё будто застыло: даже привычный запах варёной свеклы.
Я сначала зашёл в коридор. Полки с редкими книжками, батареи, знакомые рисунки детей на стенах — всё напоминало начало. Потом — актовый зал. Ряды опустевших стульев, пыльная сцена без микрофонов, старое пианино, покрытый чёрным чехлом — и эхо былого хора, будто оно всё ещё висело в воздухе. Слушал это эхо — ведь именно здесь в детстве пел «Пусть всегда будет солнце», впервые испытал волнение сцены.
Но ни в коридорах, ни в зале его не хватило. Я снова вышел во двор и — там, чуть повыше обеденной площадки, среди прочих — увидел оно. Дерево. Растянутое и растрескавшееся, с толстыми ветвями, торчащими в разные стороны, как руки старика — неустойчивые, но ещё живые.
Ветви были усыпаны письмами — конверты и свёртки, записки на нитках и верёвочках, что держались цветными прищепками или куском изоленты. Здесь и там свисали узелки, пропитанные дождями. Всё это — словно чей-то клад из детских надежд. Сотни, тысячи маленьких судеб.
«Дерево будущего» — вспомнилось мне. Когда-то было и светло, и шумно, и празднично: каждое письмо — обещание, мечта, желание. Обещания быть лучшим. Настоящим. Любимым. Мечты о машинах, домах, семьях. А потом — забытые. Хранители времени, письма прошлого.