Я не думал, что это дерево вообще сохранилось. Увидев его сейчас, сердце застучало где-то под рёбрами с бешенным ритмом так, будто кто-то надавил педаль газа внутри.
Я замер и оглядел ветви. Письма дрожали, шелестели. Почти все выцвели, чернила расплылись. Было ощущение: они рассказывают не истории, а крики, просьбы, чей-то шёпот: «Помните нас. Мы были здесь когда-то!»
И вдруг — словно ток ударил. Его взгляд зацепился за одно письмо. Ещё холоднее. Именно тот конверт. Узко аккуратный, но склеенный грубо, из тетрадного листа — с неровными краями, подгнивший, но уцелевший. Почерк — кривоватый, детский.
На обороте — надпись:
«Демиду. Когда вырастешь. Только не забудь прочитать!»
Сердце застучало так, будто внутри снова маленький мальчик. Я замер. Не знал, что ждёт меня внутри. Забыл. Не видел содержания — видел себя: в той самой шапке с помпончиком, в кофте, размером на два раза больше. Воспоминание о себе, когда всё ещё было впереди.
Протянул руку. Тени на земле менялись, листья шуршали над ухом, казалось, время остановилось. Он отцепил прищепку — и письмо оказалось совсем сухим, столь хрупким, что бумага чуть не рассыпалась. Он аккуратно соскоблил края, словно разглаживал детскую судьбу.
Сел на лавку, та, по которой тогда бежали мальчики, смеясь после обеда. Сел тихо, как будто боялся разбудить тишину. Медленно, осторожно развернул свёрток, и надпись будто всплыла в воздухе:
«Привет, Демид!!!
Ты, наверное, уже взрослый. Я не знаю, сколько тебе лет, но… наверное, много.
Наверное, ты совсем другой, не такой, как я сейчас. Но очень надеюсь, что ты всё равно меня помнишь. Очень надеюсь!
Я надеюсь, что ты стал классным мужиком. Что у тебя есть большой дом. Такой с лестницей внутри, как в американских фильмах. И чтобы был двор, с собакой, и… даже с бассейном. Я всегда мечтал о бассейне, хоть и не умею пока плавать.
И ещё — что у тебя есть крутая машина. Может, даже две! Или три! Чёрная, блестящая, чтобы все оборачивались, когда ты проезжаешь мимо. Чтобы ты мог сидеть за рулём в солнцезащитных очках и просто улыбаться.
Я думаю, у тебя есть много денег. Настолько много, что ты можешь купить всё, что хочешь, и ещё помочь друзьям. Я всегда хотел помогать, но у меня нет для этого денег.
Наверное, ты носишь дорогие костюмы, как в телевизоре. И у тебя есть блестящие часы, которые круто блестят на солнце.
Но я надеюсь, что ты всё равно смеёшься. И помнишь, как мы дрались с Димкой в столовой за котлету на прошлой неделе.
Как прятали конфеты под подушкой. Как ты плакал ночью и писал это письмо.
Я очень-очень надеюсь, что у тебя наконец-то есть семья.
Я не знаю, как она выглядит, но мне хочется, чтобы у тебя была красивая жена. Чтобы она тебя обнимала, когда ты грустишь. Чтобы у неё были добрые зелёные глаза.
И чтобы у вас были дети. Много. Хотя бы трое. Чтобы один был хулиган, на которого ты ругаешься, но очень сильно любишь.
Чтобы вы все собирались за большим столом — на день рождения или Новый год. Чтобы наряжали ёлку, готовили еду и были не одиноки. Чтобы был смех. И запах. Чтобы тты не ел один, не засыпал один — не просыпался один.
Я очень надеюсь, что ты больше не один. Потому что я сейчас один.
Я не знаю, что будет, когда ты вырастешь. Но если ты читаешь это — а у тебя этого нет — пожалуйста, не злись. Просто знай: важно то, что важно для тебя.
Я не мечтаю стать супергероем. Я просто мечтаю, чтобы ты был счастлив.
С любовью,
ты сам, маленький Демид.»
Я перечитал письмо пять, шесть раз. Может больше. Сначала — машинально. Потом — медленно, на сжатых губах. Затем — не выдержал.
Слёзы — простые, тихие — потекли неожиданно, без лишней драмы. Просто скупые мужские слёзы. Без всхлипов. Я наклонился, уткнулся лбом в этот пожелтевший лист, и просидел так долго. Все в мире стихло. Мир словно нажал паузу в этот момент моей жизни.
Деньги у меня были. Машина — даже больше, чем «крутая». Дом — просторная квартира в центре города. Гардероб — десятки костюмов от кутюр, блестящие ботинки, часы. Всё это было в моей жизни.
Но вот семья… Её не было. И не потому, что не было возможности. Я всё время гнался за целями: завоёвывал, зарабатывал, строил — дрался за место, имя, влияние уважение. Сражался с собой и с остальными. Проживал, а не жил.
Я вспомнил Ангелину. Как она смеялась искренне, без пафоса. Как злилась неожиданно. Как говорила нежно. Как молчала. И всегда шла вперёд — без оглядки назад.
Я вспомнил звонки друзей — «просто расскажи, как дела» — а я сбрасывал. Вспомнил, как говорил «завтра, позже» — и «завтра» исчезло. Как Новый год встречал в пустой квартире, с кейтерингом и дорогим вином, но без тепла. Один за длинным столом.